Настоящий американец 6 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 9

Подрядчик, когда я объяснял ему, что мне нужно, дважды переспросил и один раз посмотрел на меня как на человека, у которого денег больше, чем требуется. В пятьдесят шестом курят все и везде: в конторах, в лифтах, в вагонах, в приёмных у врача. К четырём часам дня в любом кабинете стоит сизая муть в три слоя, и её никто не замечает, потому что не с чем сравнивать. А мне в такой комнате через час становится физически нехорошо, и объяснить это здесь некому.

Так что курю я по-прежнему, а воздух гоняет мотор.

Перри прошёл к шкафу, открыл дверцу и повёл пальцем по бутылкам, не глядя, — арманьяк, водка, тёмный «Баккарди», «Дьюарс». В углу, за всеми, пылился абсент, который приволок Ленни: где он его взял, я не спрашивал, а спросить стоило бы, потому что эту дрянь в Штатах запретили ещё при Вильсоне.

Палец дошёл до конца и остановился на «Джеке».

Перри обернулся ко мне.

Я закурил и кивнул.

Он достал два стакана, кинул в каждый по три серых камня из морозилки и налил на два пальца.

Люк вошёл с блокнотом. Само собой, он уже знал всё, что случилось.

— Садись и пиши, — сказал я. — Первое. Каждой вдове пятьдесят долларов в неделю. Пожизненно или пока не выйдет замуж. Страховая стивидорной конторы даст ей около двадцати пяти, разницу докладываем мы, и первые деньги должны уйти на этой неделе, а не когда там у них шевельнутся бумаги.

— Пятьдесят, — повторил Люк, записывая.

— Второе. Похороны полностью за наш счёт, обе церемонии. На этом нельзя экономить. Так что займись этим лично, Люк. Я не хочу знать подробностей. Просто всё должно быть сделано добросовестно и уважительно.

Третье. Выясни, есть ли дети и сколько. На каждого открываешь счёт, десять долларов в неделю, доступ в восемнадцать. Не матери. Ребёнку и в восемнадцать.

Четвёртое. Анастазио назовёт человека, через которого всё это пойдёт. Не спорь с ним ни о чём и ничего не обсуждай. Делай, что он скажет, и записывай, что сделал.

Люк писал быстро и молча. Он вообще парень исполнительный.

— И пятое. Ни одного слова прессе. Ни ты, ни Лара, и вообще никто в офисе. Спрашивают — «мистер Уилсон уже всё сказал».

Он дописал, поднял голову и всё-таки не выдержал.

— Мистер Уилсон, я, может быть, чего-то не понимаю. Но к чему этот приступ невиданной щедрости? Мы же за них не отвечаем. Их нанимала стивидорная контора, они её работники. По закону мы вообще ни при чём.

— Вот и ответ на вопрос, не пора ли нашего Люка двигать из помощников в говорящие головы, — усмехнулся Перри.

— Не пора. Ой не пора.

Люк покраснел и снова уткнулся в блокнот.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Когда я закончил говорить у трапа, один из них ушёл первым и почти бегом. Ты думаешь, он поехал в редакцию?

— Ну да, — сказал Люк. — А куда ещё?

— К автомату на углу.

Люк поднял голову.

— Он сказал в трубку «дайте рерайт», — сказал Перри, — и продиктовал. Минуты полторы, парень. Они вообще не пишут, они говорят.

— А пишет кто?

— Человек за столом в редакции. Который на пирсе не был, судна не видел и покойников не видел.

Люк подумал.

— Значит, ваши слова уже там.

— Уже там, — сказал я. — И слова Анастазио тоже. Обе газеты послеобеденные, выпуск сейчас как раз собирают. К четырём будет на улице.

— Так вы же первым говорили.

— Верно, и мои слова будут в газетах. Внизу колонки. А сверху встанет их заголовок, и читать будут его.

Перри достал сигарету и прикурил.

— Вот тут и начинается самое интересное, — сказал он Люку. — Скажи-ка мне. Что нужно знать, чтобы написать не про аварию, а про Уилсона?

Люк пожал плечами.

— Что груз его.

— А чтобы узнать, что груз его?

— Ну… у кого-то спросить.

— У кого? — Перри выпустил дым. — Судно ходит под либерийским флагом. Владелец — контора из Монровии, где, кроме этого судна, нет ничего: ни конторы, ни людей, ни счёта. Оператор другой. Стивидор третий, по субподряду. Груз четвёртого. Всё это в разных бумагах и в разных городах, и половина из них в открытых реестрах не лежит вовсе.

— И сколько это?

— Два дня. Если повезёт с людьми — полтора.

Люк перестал писать.

— А если всё-таки выйдет сегодня?

— Если выйдет сегодня, — сказал Перри, — значит, лежало готовым и ждало повода.

Он помолчал, глядя на сигарету.

— Хотя, — сказал он, — есть и скучное объяснение, и я обязан его назвать. На всякого заметного человека в каждой редакции заведена своя папка.

— Какая папка?

— Обычная. Всё, что о нём когда-либо напечатали, плюс всё, что собрали и не напечатали. Растёт годами. У газетчиков это называется моргом.

— Почему моргом?

— Потому что там же, — Перри посмотрел на меня, — лежит и готовый некролог. Написанный заранее. Его дописывают по мере, чтобы, когда придёт время, не бегать.

— То есть, — медленно сказал Люк, — на мистера Уилсона…

— Уже как минимум год. С нашего первого Ле-Мана точно. Такие вещи газетчики не пропускают. Это не просто их хлеб, это, мать его, сочный ростбиф.

— Так что «материал был готов заранее» — это про Фрэнка всегда правда, — закончил Перри. — В любой день года.

— Если бы речь шла обо мне одном — да, — сказал я. — В морге лежу я. В морге не лежит контора из Монровии, о существовании которой до сегодняшнего утра не знал никто, включая половину моих собственных юристов. Чтобы связать её со мной, надо сначала знать, какое судно. А какое судно, стало известно в половине девятого.

Перри молчал.

— Если к четырём выйдет заметка про аварию — двое погибших, судно, пирс, соболезнования семьям, — значит, я себе всё напридумывал, и это просто очень скверный день. А если в ней будет расписано, кто владелец судна, кто оператор, кто стивидор и чей груз, то всё. Это атака. Дальше доказывать нечего и некому. Такую статью за три часа не собирают, её заказывают, и заказывают под конкретный день.

— Про фонд тоже напишут, — продолжил я. — «Дэйли Ньюс» напишет именно это, они на таком живут. И мальчики Хёрста точно напишут. Только не завтра, а как им удобно.

— Тогда зачем фонд? — спросил Люк.

— Затем, что так правильно, — отрезал я. — Как ни посмотри, со всех сторон правильно, — само собой я не стал говорить что правильно это не только потому что семьи, дети, вдовы. Правильно это потому что репутация. А в политике без неё никуда. И не важно что я не собираюсь сам торговать лицом становясь кандидатом на что либо. Спонсор и лоббист это тоже политик. И мне не нужна наценка из-за того что «мои машины убивают». Мне нужен дисконт потому что Фрэнк Уилсон этот тот кто думает о людях.

Я вернулся к столу.

— Сегодняшнюю прессу мы проиграли. И, если совсем честно, выиграть её не могли: материал собрали до того, как я утром открыл глаза. А вот за завтрашнюю драться надо, потому что послезавтра все забудут, кто за что отвечал по бумагам, и останется только «машины Уилсона убивают докеров». Люк.

— Да, сэр.

— Завтра с утра. Кто-нибудь из «Ньюсдэй» едет к Хёрсту и покупает у них снимок. Тот, где я на пирсе. Платит сколько скажут, кредит под кадром ставит их. Текст — со ссылкой на «Джорнэл-Америкэн».

Люк поднял голову.

— Мистер Уилсон, но ведь это наша газета. Мы можем просто напечатать ваше заявление.

— Можем. И это будет меньше чем ничего. Вернее, даже хуже. Человек, который защищается в собственной газете, выглядит человеком, которому больше негде защищаться. А газета, которая перепечатывает чужой материал со ссылкой, просто освещает новость.

— Понял, — сказал Люк и записал.

— И ещё. Мою газету бруклинские докеры не читают, так что для порта это ничего не даёт. Зато её читает тот, кто в субботу приходит в салон за новой машиной. Вот для него и делается.

Люк дописал, закрыл блокнот и ушёл.

Перри допил, посмотрел на дно стакана, где перекатывались камни, и поставил его на стол. Встать он не успел — в дверь заглянула Лара.

— Мистер Мэтьюз, вас к телефону. Из стивидорной конторы, их адвокат. Говорит, дело срочное.