Настоящий американец 6 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 5

Какая встреча! «Хадсон Хорнет», ярко-красный, с опущенным верхом — точь-в-точь такой же, на котором я когда-то катался на Стрипе в Вегасе. Красочный привет из недавнего прошлого, которого, если разобраться, уже и нет. Тот год был последним, когда этих красавцев собирали.

Полчаса назад я объяснял сам себе, что автомагнат Уилсон обязан ездить только на том, что делает сам.

Из машины выбралась молодая девица. Высокая, рыжая, вся такая фасонистая, в зелёном легкомысленном платье; в «Босерте» в это время завтракают коммивояжёры и вдовы бруклинских адвокатов, рыжих в зелёном тут не подают. Навстречу ей уже сбегал с крыльца гаражный парень, восемнадцатилетний, — а она шла вверх по ступенькам и, не сбавляя шага и не поворачивая головы, бросила ключи через плечо.

Кинула с видом человека, которому все всегда должны, а окружающие стоят в позе «чего изволите». Хамство, конечно. Но очень мне выгодное.

Ключи летят, летят, летят… и прилетают в мою ладонь.

Пара ступенек вниз, обегаю «Хадсон» спереди, прыгаю на водительское сиденье — и надо же! Умный парень: не стал бежать за мной, а рванул дверь и плюхнулся на переднее. Ну молодец!

Завожу мотор и с места рву так, что только покрышки взвизгнули, не даю своенравному шершню хулиганить на дороге и бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Там фасонистая что-то выговаривает Айзеку, и вид у того самый соответствующий.

Ничего-ничего. Это ваша работа, мистер Айзеншпис.

— Первое, — сказал я, поворачивая на Гикс. — Передашь Айзеншпису дословно: Айзек, я приеду, и мы всё решим, приношу извинения за это недоразумение. Понял? Дословно.

— Д-да, сэр.

— Второе. Как приедем, гонишь её обратно, ставишь на место, отдаёшь ключи, извиняешься за меня. Потом берёшь в гараже мою «Джульетту» и пригоняешь туда же.

— Да, сэр. — И, помолчав: — А куда мы едем?

— Фурман-стрит, грузовой пирс. Там разберёшься, там сегодня будет людно.

Дальше мы ехали в тишине. А я думал.

Профсоюз. Профсоюз, профсоюз, профсоюз. Перри назвал троих — профсоюз, страховщики и береговая охрана, — и из этих троих меня пугал ровно один. Со страховщиками разговаривают деньгами, с береговой охраной бумагами, а вот жеж твою мать — я ведь нихрена не знаю о том, кто тут главный!

У меня заводы, аэродром, гоночная команда и бельгийский король в знакомых. У меня десяток голливудских продюсеров, которые снимут трубку с первого гудка. Сенаторы, конгрессмены, мэры разных мастей, адмиралы, банкиры, редакторы. Целая записная книжка людей, каждый из которых что-нибудь для меня да сделает.

И всё это мне нисколечки не поможет через десять минут. Потому что там, на причале, живут по-своему, и в этой их жизни ни один мой продюсер, сенатор и адмирал не значит ровным счётом ничего. Я там никто, и звать меня никак.

Чёртов Насер! Чёртов канал! Чёртов Иден и чёртов Молле! Ну и, само собой, сыны израилевы! Вот без них у Фрэнка Уилсона вообще ничего не обходится.

Если бы не все эти козлы, то этот чёртов «Либерти Фёрст» пришёл бы себе спокойно в Джерси. Как обычно! И всё было бы как обычно. Всё.

Хотя, стоять, залётные!

Это всё конечно так, но кризис всё равно это главная на сегодняшний момент возможность.

Так что, как говорил один мужчина в самом расцвете сил, спокойствие, только спокойствие.

В конце концов я могу связаться с Хоффой. Он точно в теме местных дел и знает, кто тут самый главный.

Хотя нет. Хоффа — это не то, что мне нужно. И дело даже не в том, как бы его помощь не встала мне слишком дорого. Дело в том, что докеры и водилы — это две разные конторы с двумя разными хозяевами, и притащить на пирс тимстера означает сказать хозяину пирса, что с ним самим я разговаривать не намерен.

А может быть, напроситься на приём к Бобби Кеннеди?

Додумать я не успел.

Джоралемон кончилась, вывалив нас на Фурман-стрит, и я затормозил у ворот пирса так, как тормозят люди, которые очень торопятся и очень хотят, чтобы это было видно.

У ворот стоял Клинт.

И вот тут случилась немая сцена. Каллахэн посмотрел на ярко-красный «Хадсон» с опущенным верхом. Потом на меня за рулём этого «Хадсона». Потом опять на «Хадсон». За два года он видел меня в самых разных положениях, включая такие, о которых мы с ним договорились никогда не вспоминать, но вот к этому жизнь его не готовила.

— Фрэнк…

— А, не бери в голову. Пошли. И рассказывай, что тут и как.

Парень тем временем уже пересел за руль — сам, без напоминания. Я достал бумажник и протянул ему десятку.

— Как пригонишь мою, поставишь вон там, — я показал на свободный пятачок у стены пакгауза. — Ключи отдашь этому джентльмену, — кивок в сторону вахтёрской будки. — И не забудь про мои слова Айзеку. Вахтёр пропустил нас, не спросив ни слова, — Клинт кивнул ему на ходу, и этого хватило.

А дальше начиналось то, ради чего я сюда ехал.

Порт стоял.

Двадцать минут назад я смотрел на этот берег из своего окна и считал по нему суда, и всё это время он был для меня движением: стрелы ходят, лебёдки визжат, грузовики пятятся к воротам, где-то орут, где-то роняют железо на железо. Сейчас не двигалось ничего. Стрелы висели, трюмы стояли раскрытыми, тележки бросили там, где они оказались в ту минуту, и на одной из них так и лежал ящик, наполовину сдвинутый.

Зато людей хватало. Они сидели на кнехтах, на связках троса, на ступеньках конторы, курили и разговаривали вполголоса, и кроме этих негромких разговоров на всём пирсе не звучало ничего. Никто никуда не шёл. Никто ничего не делал. Так не выглядит порт, где случилось несчастье и работа временно прервалась. Так выглядит порт, который решил не работать.

Двигались только в одном месте. У борта, ближе к дальнему концу пакгауза, стояли две санитарные машины с распахнутыми задними дверями, и оттуда, от судна, несли пострадавших — медленно, шагом, потому что быстрее по кордону с носилками не выходит. Туда я старался не смотреть и всё равно смотрел.

Мы шли вдоль пакгауза, и нас провожали глазами. Молча. Не враждебно даже — просто поворачивали головы и смотрели, как идут трое в костюмах, и не отворачивались, когда я смотрел в ответ.

— Клинт, — сказал я, не поворачивая головы. — Почему всё стоит?

— Потому что в понедельник у них было собрание. — Каллахэн шагал рядом, глядя прямо перед собой, и говорил ровно, как читают рапорт. — Здесь же, на берегу, после смены. И там их вожаки со сцены объявили, что хватит это терпеть и что если случится ещё раз — всё, встанут.

— А что они терпели?

— За лето на этом берегу убило четверых, Фрэнк. По одному. В июне парень упал в открытый трюм — просто шёл и упал, шестьдесят футов. В июле одного зажало между бортом и лихтером. В августе разошлась укладка, и человека накрыло пачкой листовой стали. И ещё один в августе же захлебнулся зерном. Плюс покалеченные, которых вообще никто не считал.

— И что было дальше?

— Ничего не было. — Каллахэн сказал это тем же ровным голосом. — Ни строчки в газетах, ни одного разбирательства. Вдовам выписали по закону двадцать седьмого года — несколько десятков долларов в неделю, без суда, без вины, распишитесь. И на этом всё, дальше живите как хотите.

Я молчал.

— Один из четверых, кстати, тоже из-под сорвавшегося груза. В августе. Так что «если случится ещё раз» — это не оборот речи, Фрэнк. Это буквально.

— И случилось ещё раз.

— И случилось ещё раз. Через два дня. На нашем судне.

Мы прошли десяток шагов молча.

— И сегодня ещё двое.

— И сегодня ещё двое, — согласился Каллахэн.

— Где они?

— Внизу. Их достанут, когда приедет медэксперт, и достанут не скоро — под тем, что на них упало, ещё работать и работать. Оба трюмные, оба здешние.

— Как это вышло?

— Поднимали машину, строп разошёлся, она рухнула обратно в трюм. А внизу в этот момент работала вторая бригада.