Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 20

Селиванов смотрел на меня с надеждой, в глазах его горел тот самый огонь, который у обычного мужика загорается при виде красивой женщины, а у Петра Ивановича — при виде неиспользованного ресурса.

— Стройте, — разрешил я управляющему. — Только сначала вагон отчистите.

— Уже, — угрюмо сообщил Осеев с табурета. — Гастон всю ночь драил. Мы ему четверых давали в помощь, он всех разогнал. Сказал, русские ненормальные, им нельзя машину доверять. Сегодня навозом закидали, а завтра вообще чёрт его знает что в голову придёт. Один работал. С фонарём. С рассветом закончил, только недавно в баню его отправили.

Инженер помолчал, а потом с усмешкой добавил:

— Он теперь с Петром Ивановичем не разговаривает.

— Вот-вот! — искренне возмутился Селиванов. — И главное, совсем не понятно, почему именно со мной.

— Потому что навоз твой, — хохотнул Алексей. — Ты же у нас за хозяйство отвечаешь.

Управляющий обиженно засопел и отвернулся к окну.

— Алексей, давай дальше, по оружию, — переключился я на Осеева.

— Тоннель пуст, ваше сиятельство. «Максим» на вышке с шести утра, «Льюис» на конторе. Ленты набиты, диски снаряжены. Ящики в чулане, ключ у меня. Гранаты я отдельно отнёс, в сарай за котельной, подальше от жилого.

Следующим отчитался Корф. Он усилил караулы, парням велел не расслабляться. Красильников пока ещё кружит рядом, да и от Хондзё можно ожидать чего угодно.

— Согласен, Владимир Николаевич, — кивнул я барону, затем посмотрел на доктора. — Сергей Петрович, что у нас по больным? Все ли здоровы?

Лебедев поморщился, недовольно крякнул.

— Здоровы-то все, кроме нашего раненого. Только он неугомонный, знаете ли. После вчерашних крестин решил, будто совсем на поправку пошёл, а это не так. Швы держатся, воспаления нет, ест хорошо, спит хорошо, но устраивать себе прогулки по двору… — доктор развёл руками, — это совсем ни в какие ворота не лезет.

— Прогулки по двору? — переспросил я с усмешкой.

— Да! Представьте себе! Час назад вышел и загнать обратно не могу. Шэнь додумался тулуп ему принести и валенки. Так господин вахмистр теперь сидит на брёвнах, дышит воздухом.

Тут дверь резко отворилась, и в контору влетел Макар. Красный, довольный, с конвертом в вытянутой руке.

— Ваше сиятельство! От гарнизона привезли! Верховой!

— Опять трое? — насторожился Корф.

— Один, ваше благородие. И сразу, значит, спешился. — Караульный сиял. — Ещё за пять шагов до ворот с коня слез, пешком подошёл. Шапку снял.

Занятно. Как быстро, оказывается, меняется этикет у китайских военных.

Я вскрыл конверт. Бумага та же самая, серая, казённая, с той же круглой печатью и с той же подписью внизу. Только текст другой.

— Читайте вслух, Павел Александрович, — не выдержал Селиванов. — Христом богом прошу.

Прочёл.

Начальник харбинского гарнизона извещал князя Арсеньева, что осмотр на территории лесопилки проведён в полном объёме, нарушений не выявлено, предписание считается исполненным, повестка отзывается, требование о предоставлении посемейного списка отменяется за отсутствием необходимости. Далее полковник выражал сожаление о возможных неудобствах, причинённых его сиятельству, и отдельно приносил извинения за то, что означенные мероприятия совпали с семейным торжеством.

Только закончил чтение, все присутствующие повскакивали с мест.

Селиванов расхохотался и крепко обнял Бессонова. Осеев с Корфом тоже поздравляли друг друга. Даже Михаил, обычно сдержанный, тихо смеялся, прикрыв рот ладонью.

— Извиняется! — хлопнул в ладоши Пётр Иванович. — Полковник! Перед нами!

— Не перед нами, — поправил я. — Перед губернатором. Ему донесли, что Бао Гуйцин присутствовал на крестинах, и Юань поторопился отписаться сразу поутру, пока губернатор не вызвал его на ковёр.

Дальше пошло скучное. Расход угля, ремонт крыши второго барака, где потекло, счета за муку, жалоба Арины на то, что ей мало места под мучной ларь. Я слушал, кивал, изредка вставлял решения.

Когда, казалось бы, всё, что можно, обсудили, слово снова взял Корф.

— Ваше сиятельство. Есть вопрос, который я должен поднять. К нам потянулись посетители. Первый появился вчера, когда у нас в столовой сидел губернатор. Караульные меня позвали, я велел вежливо отказать. Не время было. Второй приехал под вечер, уже после того, как вы к вахмистру ушли. Этого я тоже развернул. А с утра, за час до совещания, прибыли ещё четверо.

Он достал из кармана шинели пачку визитных карточек и положил передо мной на стол.

— Вчерашние двое. Первый — купец Ильин, лесоторговец с Пристани. У него весной плот придёт по большой воде, а распускать негде. Хочет договориться о пилораме. Сказал, готов и в аренду взять, и выкупить, если сговоримся. Второй — приказчик от Чурина. Спрашивал, не продаём ли мы чего для универмага, был очень настойчивый. Сегодня явился господин из Общества взаимного кредита, фамилия на карточке. Двое китайцев, они вообще не назвали дела, только кланялись и просили аудиенции. И грек. — Барон чуть нахмурился. — Пападопулос. Тот самый, из Нахаловки. Этот сразу сказал, что его интересует наш продукт.

Я задумчиво уставился на визитки. Вот оно, пошёл слух гулять по Харбину. Но уже не тот, что раньше. Прежде князя Арсеньева считали опасным и непонятным, а теперь он желанный партнёр. Вот и хорошо.

Велел и Корфу, и Селиванову вести запись для посетителей. Если кто снова явится, пусть записывают на определённый день, на определённое время. Потом отпустил всех.

Сам отправился к Тимохе.

Вахмистр обнаружился именно там, где сказал Лебедев. Сидел на брёвнах у стены медчасти, в тулупе поверх рубахи и валенках.

Я подошёл к нему, сел рядом на бревно.

— Замёрзнешь.

— Не замёрзну, Павел Саныч. Тулуп добрый.

Помолчали.

Со стороны вагона донёсся лязг, потом короткое французское ругательство, смысл которого понятен и без знания языка.

Тимофей хмыкнул.

— Ловкий он, лягушатник ваш. — Казак пожал плечами с показным безразличием. — Говорят, больно крепко вы с ним сдружились.

Я с удивлением посмотрел на пластуна. Он демонстративно пялился на забор с видом человека, которому вообще всё равно, что там и кто говорит.

— Тимофей. Ты сейчас ревнуешь, что ли?

Вахмистр дёрнулся так, будто его ткнули шилом.

— Да господь с вами, ваше сиятельство! Чего мне ревновать? Я казак, а не барышня. Просто говорю: человек полезный. Механик. Тут я понимаю, — Он помолчал. — Токма сомнение у меня насчёт него. Больно странно выглядит тот солдат, что воюет из железной коробки. А вы, говорят, с ним теперь везде ездите. Он вас вроде как прикрывает.

Ага. Вот и добрались до сути.

Дело гораздо щекотливее. Тимоха неделю провалялся на койке, а мир за это время продолжал крутиться. Появились новые люди, новые дела, новые разговоры, в которых Тимофея не было. И у него в башке зашевелилась самая мерзкая мысль, какая бывает у сильного мужика, — что без него справились.

— Гастон! — крикнул я.

Француз высунулся из вагона.

— Иди сюда на минуту.

Он подошёл, вытирая руки. Посмотрел на Тимофея, кивнул.

— Здравствуй. Ты встал? Хорошо.

— Здорово, — буркнул казак.

Вообще я хотел как лучше, позвал француза, чтобы он с Тимохой поближе познакомился. Предложил им пообщаться, поговорить на общие темы.

Казак посмотрел на меня так, будто я велел ему подружиться с котом.

— Отчего ж не поговорить, — протянул он. — Токма о чём? Он про свою коробку железную, я про коней. Не сойдёмся.

Гастон, стоявший рядом, аккуратно положил ветошь на бревно.

— Коробка, — повторил он. — Знаешь, сколько твоих коней остановит один пулемёт?

— А сколько твоих коробок остановит одна пушка?

— Ни одной. Пушка в неё сначала попасть должна.

— Дык и в коня попасть надо, — оживился Тимофей. — Конь-то шустрее.

— Конь мягкий, а танк из металла.

Вахмистр засопел, искал в голове, чем ещё ткнуть Гастона. Прямо детский сад, ей-богу. Причем оба ведут себя словно мальчишки, которые делят территорию.