Тройка, семёрка, туз (СИ) - Урусов Алексей - Страница 79

Ярость клокочет во мне: — Убить всех! За Машу, моих детей и охрану. Чтобы мозги у каждого были в кашу, как у медведя, что я убил, защищая детей на Байкале! Порвать их всех до единого! В лоскуты! В фарш! Чтобы орали от боли и мучились и молили о наступлении смерти! А смерть не приходила, и они корчились в судорогах, проклиная тот день, когда решились на это преступление. И всех, кто это готовил, найти. И каждому пулю в лоб!

Собираю дар для удара, одновременно выискивая нападающих. Но чувствую, что выделить вражеских солдат на общем фоне не успеваю: сознание, которое я с таким усилием стараюсь удерживать, плывёт, и вот-вот покинет меня; мысли начинают путаться. Это как же по нам шарахнули и чем в меня попали, и, наверное, не раз, что даже дар не помогает хотя бы ненадолго остаться в сознании⁉ На последнем дыхании выпускаю весь дар, «размазывая» его тонким слоем по округе. Дыхание точно было последним. Удара о землю я уже не почувствовал.

Тук-шшш-тук, шшш-тук-шшш, тук-шшш-тук: под счастливый гвалт детей, высыпавших из автобусов, проходим через автомобильную стоянку и направляемся к зданию аэропорта и колёсики моего чемодана негромко постукивают на стыках плитки.

Вращающиеся двери аэропорта впускают нашу толпу. Шум, производимый детьми, не исчезает — он просто скрадывается на фоновом шуме аэропорта — движении большого числа людей и их разговоров, шуме работающей техники, объявлений о прибытии и отправлении рейсов, тонет в громадном здании, уносясь куда-то вверх.

Зарегистрировавшись, направляемся в свой терминал — по очень-очень длинному коридору. Толпа мелкоты, кружившая вокруг нас с Машей, тут же исчезает — точнее, перебегает на горизонтальный эскалатор, неспешно везущий их из зала в зал, и с довольными моськами «катается».

Тук-тук, тук-тук: мы переходим через тамбур в зал вылета и видим лётное поле со стоящими на нём самолётами. Гомонящая толпа детишек, опекаемая со всех сторон воспитателями, бросается к панорамным стёклам.

Старшие ребята и девчата идут неспешно, хотя мой дар позволяет видеть их настроение — не менее радостное, чем у младших: как же — всей «семьёй», всем приютом в отпуск, на юга. Впереди нас идёт небольшая группа девушек, которые по очереди, бережно держа и периодически передавая друг другу, несут две маленькие люльки — мальчик и девочка, родившиеся у нас с Машей, мирно посапывают. Они, наверное, самые спокойные сегодня и не понимают, что это — первое в их жизни путешествие.

Отпуск… Мои прежние отпуска, точнее каникулы, были ещё в детстве и ранней юности. Так что настоящий отпуск у меня впервые.

Тук-шшш-тук, шшш-тук-шшш — маленький чемодан, в котором собрано всё, что может потребоваться маленьким человечкам, несу с собой в самолёт: Маша впервые везёт в дороге таких малышей и опасается, как бы чего не забыть и на всякий случай всего «нужного» заготовила с запасом.

Утром просыпаюсь по графику и спускаюсь на пробежку; Маша мирно посапывает, оно и понятно: мелкота пару раз за ночь её подзывала, вот жена и не выспалась; умеют и любят наши дети устраивать ночные концерты дуэтом: такие рулады выводят, что заслушаешься. Около дворца и на пляже пустовато: слишком рано для «туристов», но вижу, что большинство из старших ребят уже разминаются или даже бегут по кромке моря.

Черноморская волна мягко набегает на берег: шшш-шшш-шшш; она не сильно бьёт по камням, облизывает песок и с тем же тихим шелестом уползает в море, оставляя после себя пятна пены.

Пробегаюсь, купаюсь и возвращаюсь во дворец.

В нетерпении жду в фойе, когда проснётся и спустится гость, прибывший под утро. Меня не стали будить, чтобы с ним увидеться, а зря… пока есть время, разговариваю с детьми и читаю книгу младшим.

Наконец вижу, как по лестнице, слегка постукивая рукой по перилам, торопливо спускается мой взводный по службе в морской пехоте. Срываюсь к нему, крепко обнимаемся.

— Потише, потише, не дави так; я хоть и «Танкист», но брони на мне нет, — лейтенант Валентин Ходырев улыбается, призывая меня умерить пыл, хотя себя в силе объятий явно не ограничивает.

С той же широкой улыбкой он смотрит на меня: — Спасибо тебе от всех нас. И пацанов вывел, и лейтенантом стал, и Героем… Радуется душа за тебя!

Я улыбаюсь в ответ: — А то! У меня же учителя были ого-го-го — лучшие! Ты, капитан Трегубенко, старший лейтенант Козлов — ведь всё, что знали, передали; и генерал-лейтенанта Горпищенко я с полным основанием своим учителем назвать могу. Да и братишки-морпехи каждый своим опытом делился.

— Не зря, не зря я в вас душу вкладывал. Хороший был взвод у нас… — Танкист немного хмурится. — Пойдём к бару, помянем братишек.

Садимся на высокие стульчики у барной стойки. Танкист, как и я, в парадном мундире, у Валентина Васильевича несколько медалей и орденов, и я обращаю внимание на орден «За военные заслуги». Взводный улыбается: — Он как раз больше не за сражения, а за воспитание морпехов, и вас в том числе. И ты, и Композитор, и Спартанец — настоящие морпехи. Из Лёни Курочкина хороший командир получился: он в Болгарии и Румынии умело снайперами командовал и берёг матросов. От всех ему большое спасибо!

— Ну, помянем… — без перехода продолжает Ходырев.

Не чокаясь, опрокидываем по стопке водки; похрустываю огурчиком, отламываю и забрасываю следом в рот кусочек хлеба: — А я ведь тебя совсем похоронил, Валентин Васильевич. Сидел тогда у взорванного блиндажа после боя, и слезы давил стиснув зубы — не до слёз было; пацанов требовалось вывести.

— Так и тебя ведь тоже похоронили, тогда, когда ты у камня с квадрокоптерами сражался, — парирует Танкист. — И похоронку даже Татьяне вручить успели. А вот как всё получилось.

— Ты на долго задержишься? Хоть парочку дней погостишь? Еще пацаны со взвода обещали подъехать и Композитор с женой. Очень будут рады тебя увидеть.

Танкист согласно кивает: — Буду. Я на день рождения к маме приехал, заодно и к тебе завернул. Она живёт в начале Бельбекской долины, между Бахчисараем и Севастополем, в селе Танковое. Я собственно, поэтому и «Танкист»: моему ротному, когда он нам, желторотым щеглам, позывные раздавал, мозги напрягать было лень, вот так я и стал «Танкистом». Мне от матери до тебя ехать полтора часа, так что как потребуюсь — маякни. Примчусь. Самому в радость взвод свой увидеть. А если у тебя и братишек будет время, проедьтесь до моей могилы, — меня ж на родине похоронили. Помяните… там и повидаемся.

* Стихотворение «Ваши пальцы» Александра Вертинского (1916 г.).