Тройка, семёрка, туз (СИ) - Урусов Алексей - Страница 37

Дети ещё бросаются снежками, когда взрослые актёры начинают складывать на сцене дрова, на шесте устанавливают чучело Зимы и под быстрый хоровод зажигают поленья. Огонь почти мгновенно охватывает дрова и едва он доходит до верха, чучело Зимы, охваченное языками пламени, срывается и улетает вверх, постепенно растворяясь. Молодёжь так же с танцами и песнями, уходит в угол сцены, а у изгороди на противоположном краю сцены появляется белокурый парень, из-под узкой повязки на голове которого вьются длинные белокурые волосы; он в косоворотке и штанах в вертикальных полосах. Юноша — Лель, достаёт дудочку и рядом с ним мгновенно собираются птицы, стайками рассаживающиеся по ближайшим деревьям. Появляется девушка — она красива до совершенства, бледна, будто накрашена белилами и грустна. Перебирая косу, она стоит и слушает музыканта, а природа между тем начинает преображаться — на деревьях набухают почти, они лопаются, из ни вылезают и распускают листья, зацветают рябины и черёмухи.

Молодёжь возвращается на околицу начинает вновь укладывать дрова в костёр. И когда он разгорается, с криками и визгами прыгают через пламя. Костёр громадный; парни и девушки, прыгающие через него, выполняют необычайно высокий и долгий полёт над сценой, пролетая сквозь пламя. Лель и Снегурочка, стоявшие около изгороди, тоже подходят к молодёжи, берутся за руки, разбегаются, и когда пролетают над костром, Снегурочка за несколько секунд превращается в небольшое облачко, уплывающее по воздуху. Лель, приземлившись, растерянно смотрит по сторонам, но его оттирают в глубь сцены.

Лето быстро заканчивается: на рябинах наливаются красные ягоды, листья становятся рыже-красными; пришла осень. Теперь уже не только молодёжь, но и взрослые появляются на околице села, ставят сноп и водят хоровод вокруг него. Ветер обрывает листья с веток, большими хлопьями начинает падать снег. Прибежавшие дети бросаются снежками, а потом сообща лепят снеговиков. Они ещё не закончили, когда за их спинами стала расти ёлка, и как только она полностью раскинула свои ветви, на ней стали появляться игрушки и светящиеся гирлянды. Из леса прибегают белки и запрыгивают на ёлку, превращаясь в живые игрушки, забавно грызущие орешки, снегири яркими красными пятнами рассаживаются на ёлочные гирлянды. Обрадованные дети берут за руки снеговиков и водят хоровод вокруг ёлки. Выстреливают петарды, с потолка сыплется конфетти, холодные фейерверки освещают сцену.

Сверху падают коробки, зависающие перед детьми. Ребята их открывают, и из каждой сотнями вылетают разноцветные бабочки, которые мгновенно превращают сцену в громадное разноцветное облако. Бабочки быстро разлетаются по залу и восторженные девчачьи голоса с придыханием произносят: «Они живые!»

Сцена погружается темноту. Мгновение спустя раздаются аплодисменты и крики «Браво!».

Я фрагменты представления видел до этого, и примерно представлял, каким оно будет. Но и я под впечатлением: как всегда — ярко, динамично, необычно.

Заметно, что высшая аристократия, сгруппировавшаяся поблизости, и сами представители дома Романовых под впечатлением от увиденного.

— Как всю эту красоту делали? Это же не секретно? — Роман поворачивается в мою сторону; я, в свою очередь, смотрю на режиссёра-постановщика «Генезиса» Говарда Роу, и он, верно истолковав мой взгляд, вежливо кланяется в сторону Романовых: — Ваша светлость, технически всё просто: за сценой находится более трёхсот наших сотрудников, часть которых магическими усилиями перемещают песчинки, слагая из них фигуры и узоры, а часть удерживает элементы магической силой, не давая им рассыпаться. Под сценой и над сценой находятся ёмкости с разноцветным увлажнённым песком; он подаётся вверх или вниз и из него выполняется формирование фигур.

— А сложность тогда в чём? Раньше же никто так не делал, да и сейчас не делает, в чём-то должен быть секрет? — недоумевает Романов.

— Эти триста человек должны работать синхронно, гораздо синхронное чем симфонический оркестр, исполняющий какое-то произведение: если кто-то в оркестре сфальшивит, на остальных исполнителей это не повлияет, просто резанёт слух публике. Если кто-то из моих мастеров серьёзно ошибётся в своей работе, фигура, созданием которой порой занимается до двух десятков человек, может просто рассыпаться. Мы сценарий для постановки «ТурбоРусь» начали писать больше года назад, спектакль готовили с весны, проводя каждый день по восемь-десять часов тренировок, но и сегодня помарки были, — с таким же вежливым поклоном, как и при первом ответе, кланяется Говард.

— Впечатление грандиозное. Никаких помарок заметно не было. Поздравляю с успешной премьерой! Искренняя признательность Вам и директору шоу, — Роман, а следом за ним и все остальные Романовы пожимают руки Говарду Роу и Ивану Ткаченко.

В конце вечера, когда большинство гостей уже разъехались, меня удивил Семён Окинов, отозвавший в сторону «пошептаться».

— Родители сговариваются с Бутурлиными насчёт моей женитьбы, — начал он сразу же.

— Понятно. Поздравляю.

Семён с улыбкой кивает, принимая поздравление: — Тут вопрос немного щепетильный, я его отцу задавал, и он сказал, чтобы я у тебя поинтересовался, нет ли у тебя каких-то интересов к этой семье.

— Какие могут быть интересы? — удивляюсь я. — Дел я с ними не веду. Из всех Бутурлиных я знаю только Аню, с которой учусь в одной группе.

— Ну, о том и речь…

— Так ты на Анне собираешься жениться? Поздравляю ещё раз! Она и воспитана правильно, и умная, и, вроде бы, хозяйственная, и язык не распускает.

Семён переспрашивает: — То есть, у тебя на неё никаких видов нет?

— Нет и никогда не было. И в мыслях не присутствовало.

Вижу, что Семён Окинов рад. Неужели Аня ему приглянулась. Так-то, он воспитан в строгих традициях и женится на том, на кого укажет отец. Но если ещё и девушка нравится, то уверен, женится он гораздо охотнее.

Польша. Варшава. Дворец магнатов Лещинских.

— Август, тебя они боятся. Ты слишком сильная фигура на этой шахматной доске, где одни пешки, и им хочется, чтобы не было заметно, что они всего лишь мелюзга. Вот эти пешки тебя и столкнули. Но объединиться, что столкнуть, всегда проще, чем потом прийти к компромиссу и выбрать фигуру, которая устроит даже не всех, а хотя бы большинство заговорщиков, — Станислав Богуслав Лещинский уговаривал брата, бывшего короля Польши, Августа Богуслава, чтобы тот не возражал на внесение в сейм кандидатуры Станислава.

— Если сейчас они найдут подходящую династию, то лет десять тебе трон вернуть не получится: пока новый король оботрётся, пока ошибок наделает, пока против него коалицию соберут… Быстро такие дела не делаются. Если же мы сможем меня протолкнуть на королевское место, я уже через пару лет смогу передать тебе трон. Ты же знаешь, что поляку для того, чтобы вцепиться в горло другого поляка, повод не нужен. Между магнатами конфликты неизбежны, ты их сдерживал, с твоим уходом они сразу же активизировались, уже скоро потребуется кто-то сильный и уважаемый всеми сторонами, чтобы гасить вражду и находить баланс интересов между кланами. Я конфликты незаметно буду разжигать, стравливая аристократов между собой. Как раз года через два ситуация дозреет. И ты немного отдохнешь за это время — у тебя реального отпуска не было сколько лет — весь в трудах и заботах, всё о стране да о стране думаешь… *

Обновив брату бокал красного вина и поправив дрова в камине и сев в кресло, Станислав Лещинский продолжил: — Но эти два года никто из аристократов знать не будет, что я на самом деле не король, а всего лишь местоблюститель, который охраняет трон до твоего возвращения. Пока ты был королём, ты большую часть негатива оттягивал на себя, мирил их и успокаивал, находя компромиссы. Теперь тебя не стало и через три месяца максимум, когда все начнут жрать всех, они задумаются о твоём возвращении. И они сами к тебе прибегут, в ноги конечно не бухнутся: они поляки; но сделают вид, что согласились тебя вернуть из милости. Если же кто-то другой влезет на трон, а не я, то он будет зубами за него цепляться, лишь бы тебе корону не отдать и нам подкуп магнатов для создания прочного большинства в Сейме обойдётся очень дорого, — аргумент о финансах Станислав специально приберёг для конца разговора, так как брат был несколько прижимистым и всегда с сожалением расставался с деньгами.