Системный Кузнец XIV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 50

Первая капля упала мне на щёку.

Я поднял голову. Над морем собрались плотные облака, которые раньше скрывались в сумерках. Ветер гнал их со стороны открытой воды. Парус натянулся до звона, снасти жалобно заскрипели. По палубе застучали новые капли, оставляя тёмные пятна на досках.

Шкипер быстро прошёл к корме, посмотрел на небо и рявкнул:

— Шквал идёт! Закрепить груз! Всем, кто к снастям отношения не имеет, спускаться вниз!

Матросы пришли в движение. Один бросился к носу, другой начал выбирать верёвку возле мачты. Ульф прижал Пыха к груди и с тревогой посмотрел на парус.

— Недолго посидели, — сказал я.

Эйра поднялась первой. Я отпустил Ци, встал следом и отряхнул мокрые штаны. Дождь сразу усилился. Капли летели под углом, холодно били в лицо и шипели, касаясь моей разогретой кожи.

Иль-Ферро почти полностью исчез в сумерках. Огни Ферро-Акудо растворились в серой пелене, Цитадель стала тёмной тенью возле облаков, а громада спящего Сольфара слилась с хребтами. Эйра стояла рядом, глядя назад. Алекс уже подвёл Торна к люку и дождался, пока тот осторожно спустится. Затем исчез следом.

Мы с Эйрой задержались ещё на несколько мгновений. Ветер трепал её волосы, дождь стекал по лицу, и впереди шумело тёмное море.

Я смотрел на остров, пока последняя багровая точка над вершиной не погасла за дождём.

— До встречи, Иль-Ферро, — произнёс я.

Или прощай.

Мы повернулись и спустились в каюту.

Глава 19

Шторм не отпускал нас почти трое суток. Он налетел в первую же ночь, едва последняя багровая точка Иль-Ферро погасла за дождём, и потом держал шлюп в своих ладонях с упорством, которое я успел возненавидеть задолго до рассвета. Волны поднимались выше борта и обрушивались на палубу с грохотом, от которого дрожали шпангоуты, парус приходилось брать в рифы и снова распускать по десять раз за смену, а шкипер с изъеденным солью лицом сутками не сходил вниз, стоя у румпеля с таким видом, словно врос в него корнями. Внутри тесного матросского закута, где мы все ютились среди мешков с инструментом и свёрнутых кож, было душно, темно и мокро, потому что вода находила дорогу сквозь щели палубы и капала за шиворот в самый неподходящий миг.

Тяжелее всех дорога далась Торну. К концу первого дня жар вернулся к нему с удвоенной силой, повязка на культе потемнела и начала неприятно пахнуть, а сам он метался на лежанке, обливаясь потом, и через силу проталкивал воздух сквозь стиснутые зубы. Меридианы его, кое-как склеенные целителями Цитадели поверх старых разрывов, отзывались на качку и перепады давления воспалением, и в бреду он снова и снова повторял одну и ту же короткую фразу, цепляясь за неё как за верёвку над пропастью. Хочу жить. Он выговаривал это глухо, упрямо, обращаясь к самому себе или к чему-то за пределами тесной каюты, и всякий раз, когда его голос затихал, Эйра замирала и вслушивалась, пока свистящее дыхание не начиналось снова.

Алекс развернул на шлюпе целую лечебницу, и я быстро понял, что запасы его куда богаче, чем полагалось бы подмастерью, покинувшему Башню в спешке. Он варил составы прямо на крохотной жаровне, которую выпросил у кока, пробовал их на язык, хмурился, добавлял щепоть из одного мешочка и каплю из другого, снова пробовал и снова качал головой. Когда я спросил его напрямую, откуда взялись у него травы такой чистоты и порошки, за один вид которых иной лекарь отдал бы годовое жалованье, Алекс отвёл взгляд и признался, что вынес часть их из хранилища лечебного крыла в те самые три часа, что провёл у Хранителя Чаши. Я не стал его отчитывать. Человек, который всю жизнь прожил в тисках чужих правил, впервые распорядился судьбой по собственному разумению, и то, что он потратил свой единственный дерзкий поступок на спасение чужого ему прежде кузнеца, говорило о нём больше любых слов.

Перелом наступил на исходе третьих суток, и случилось это словно по уговору с самим морем. Ночью Алекс влил в Торна очередной отвар, просидел над ним до рассвета, следя за биением жилки на шее, и к утру жар начал спадать. Почти в тот же час стих и шторм. Ветер, что трое суток рвал парус, вдруг переменился и потёк ровно, тучи разошлись, и над водой открылось вымытое до голубизны небо, какого я не видел с прибытия на остров. К полудню четвёртого дня шлюп шёл по зыби под боковым ветром, палуба просохла, Торн впервые за трое суток заснул спокойным сном, а мы все выбрались наверх, щурясь на солнце и подставляя лица тёплому воздуху.

Тогда-то впереди и показался берег Лазурного Края. Он поднимался из моря чередой холмов, покрытых зеленью так густо, что после голого чёрного камня Иль-Ферро глаза отказывались верить увиденному. Белые пятна городов лепились к бухтам, над террасами тянулись ряды виноградников, и даже с воды я различал светлые паруса рыбацких лодок, сновавших вдоль побережья с беспечностью, немыслимой для острова, живущего под сенью войны.

Шкипер, отдохнувший и подобревший после того, как море отпустило нас, объяснил, что кратчайший путь к столице лежал бы вверх по Аргенте, широкой судоходной реке, по которой баржи поднимались до самого Соль-Арка за считанные дни. Дорога эта теперь была закрыта наглухо, потому что в низовьях Аргенты стояли осадные суда Короны и барки Лиги, а между ними шло то, что вежливые люди называют боевыми действиями, и всякое чужое судно там либо пустили бы ко дну, либо задержали до конца войны. По этой причине он повёл шлюп в Валь-Ардор, город виноделов и менял, лежавший в стороне от главного удара. Война обошла его стороной, все силы обеих сторон стянулись к проливам и к устью реки, а Валь-Ардор жил почти прежней жизнью, разве что цены поднялись да в порту прибавилось беженцев и настороженных лиц.

Мы сошли на берег в шумной гавани, пропахшей вином и смолой, и первым делом сняли несколько комнат на постоялом дворе в торговом квартале, подальше от портовой суеты. Торна перенесли наверх на руках, устроили в тени и покое, и Алекс тут же занял соседнюю каморку под свои склянки, объявив, что теперь, на твёрдой земле и с чистой водой, поставит кузнеца на ноги занеделю. За эти первые дни на суше я успел пересчитать своё богатство и убедиться, что старик Ансельмо оказался щедрым: в мешочке, переданном от грандмастера, поверх рунных пластин лежало пятьдесят золотых, так что всего при мне теперь набиралось за две с половиной сотни монет, состояние, которого хватило бы, чтобы поднять с земли не одну крупную мастерскую.

Из неспешного разговора с Алексом за кружкой вина я узнал ещё одну вещь, которая заставила меня по-новому взглянуть на рыжего спутника. Оказалось, что Цитадель заплатила ему отдельно, за участие в создании второго оружия против Сольфара, целую сотню золотых, и для человека, пять лет считавшего медяки в глухой деревне, это была сумма почти невообразимая. Алекс держал её при себе с той же скрытностью, с какой прежде хранил свою главную тайну, и признался, что вынашивает мечту открыть в столице собственную алхимическую лавку, настоящую, с вывеской и полками.

Здесь же, в Валь-Ардоре, от словоохотливых постояльцев и лавочников я впервые услышал, каково это на деле — обосноваться в Соль-Арке. Столица встречала чужаков не воротами, а частоколом бумаг, и человек без грамот, без поручителей и без денег значил там меньше, чем бродячая собака. Мне растолковали, что для одного лишь права работать по ремеслу нужно пройти через цеховой суд, внести немалый взнос и выстоять год испытательного стояния, а чтобы просто жить в городе на положении, близком к оседлому гражданину, требуется целая череда прошений, печатей и подношений. Один пожилой винодел, хлебнувший в столице лиха по торговым делам, наклонился ко мне и понизил голос, объясняя, что за золото там решается почти всё, а вот человека пустого могут и с лестницы спустить, и в подземелье Молчальни кинуть по одному лишь подозрению, и никто о нём после не вспомнит.

Слухи о заезжих чужаках с далёкого острова разошлись по кварталу быстрее, чем мне бы хотелось, и на третий день к постоялому двору наведались двое, назвавшиеся людьми городской управы, хотя повадкой они больше походили на тех, кто присматривает за приезжими по чьему-то поручению. Вот тут и пригодилась дорожная грамота Лиги с оттиском Цитадели. Я развернул её перед ними без спешки и без заискивания, дал прочесть строки о вольном мастере-оружейнике и четверых его подручных, идущих под защитой Пакта, и этого хватило, чтобы настороженность в их глазах сменилась скукой. Бумага сделала своё дело, и нас оставили в покое, хотя я после этого стал внимательнее приглядываться к тем, кто задерживал на нашей компании взгляд дольше положенного.