Системный Кузнец XIV (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 47

— Хорошо, — ответил я. — Так и будет.

Эйра подошла со стороны мешков, вытирая ладони о полу плаща, и остановилась, переводя взгляд с меня на старика.

— О чём говорите? — спросила она.

— О посудине этой говорим, — не моргнув, отозвался Арно и ткнул пальцем в сторону шлюпа. — Гляжу я на неё и думаю: доплывёт она вообще или по дороге развалится на щепу? Цитадель, как всегда, зажала нормальное судно. Могли бы дать каравеллу, у них их на рейде три штуки стоят без дела, так нет же, сунули корыто с латаным парусом. С них другого и не дождёшься, они и на гвоздях экономят, когда своих же провожают.

Эйра посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. По её лицу было видно, что она прекрасно слышала не про лодку, и так же ясно понимала, что при ней старик ни за что не признается, как ему сейчас тяжело.

Она шагнула к Арно и обняла его.

Старик окаменел. Руки у него так и остались висеть, коса съехала с плеча, единственный зоркий глаз распахнулся во всю ширь, и весь он сделался похож на камень, на который кто-то по недоразумению надел рубаху. Я вдруг вспомнил, как точно так же в кузнице замерла сама Эйра, когда Ульф сгрёб её в свои медвежьи объятия, и как она тогда стояла, не понимая, что с этим делать. Теперь она сделала то же самое, и старик оказался готов к этому ровно настолько же, насколько когда-то была готова она. Мне стало и смешно, и тепло разом, но я не подал виду.

Эйра стояла, закрыв глаза, уткнувшись лбом ему в плечо.

— Спасибо тебе, Арно, — сказала она тихо. — За всё спасибо.

У старика на глазу выступила влага, побежала по морщине к скуле, но он не сумел её удержать. Руки его вдруг ожили, взлетели и стиснули её порывисто, крепко, так, как хватаются за то, что вот-вот унесёт водой.

— Ну, ты возвращайся, дочка, — прохрипел он ей в макушку. — Возвращайся. Я тут всегда буду, наковальня твоя стоит, никому не отдам. А коли этот огненный тебе надоест или обидит чем, ты приезжай и мне скажи. Одно слово скажи. Я ему голову сверну, старый я, а сверну, ты меня знаешь.

Эйра засмеялась, не отпуская его, Арно вдруг тоже улыбнулся, и они замолчали, стоя посреди причала, среди мешков и мотков верёвки, под криками чаек. Даже Торн повернул голову и смотрел на них, а лицо его, застывшее и серое, понемногу становилось мягче.

— Ну всё, всё, дочка, — прохрипел наконец Арно и осторожно похлопал её по спине сухой ладонью. — Отпусти старика, покуда я тут не разрыдался, как девка над разбитым горшком. Мне ещё мастеру Гуннару в глаза глядеть, а он мужик суровый, из Предела. Да и матросня на палубе стоит, зубоскалит. Пойдёт слух, что Арно на причале ревел, и всё, конец моей славе. Скажут, размяк старый бес.

Эйра отпустила его понемногу, отступая на полшага, и они остались стоять друг напротив друга, молча. Ветер трепал седую косу, сбивал её на сторону, а Арно всё смотрел на неё и не находил, что ещё сказать. Потом Эйра повернула голову ко мне. Я улыбнулся ей — тепло, без слов, стараясь показать, что понимаю, чего ей стоит уйти отсюда, и что благодарен за то, что она всё же уходит вместе со мной. Она едва заметно кивнула и провела ладонью по глазам, будто убирала выбившуюся прядь.

— Где же Алекс, — сказал я, снова оборачиваясь к проходу между складами.

— Это лекарь твой, что ли? — уточнил Арно, сморкаясь в клетчатый лоскут. — Рыжий такой, тощий, который волосы отродясь не мыл?

— Он самый.

— Ну, тогда не жди скоро. — Старик спрятал лоскут за пояс. — У Целителей Духа порядок свой, каменный. Подмастерье, которого приняли в лечебное крыло, даёт слово на семь лет. Семь, парень. И не Гильдии даёт, а Чаше. Пока срок не вышел, он из Башни шагу не сделает без дозволения Хранителя, потому что за каждым подмастерьем числятся составы, которые он завёл, и больные, которых он ведёт. Бросил на середине — считай, загубил человека. Их за это не бьют и в яму не сажают. Их просто вычёркивают из свитка, и после этого ни одна лечебница от Нова-Эсперанцы до Северного Чертога такого лекаря на порог не пустит. Всю жизнь потом будет коровам вымя мазать по деревням.

Тревога, которая до этого сидела где-то под рёбрами тихо, поднялась выше и стала ощутимой. Я снова подумал о грандмастере. Одно слово, один оттиск перстня, и Хранитель Чаши отпустил бы Алекса до заката, не задавая вопросов. Времени хватало — до ворот Цитадели и обратно бегом десяток минут.

— Он придёт, — сказала Эйра.

Я посмотрел на неё.

— Уверена?

— Чувствую. — Она пожала плечами, и в её светлых глазах не было ни капли сомнения. — Он всю дорогу за тобой шёл, огрызаясь и уверяя, что ему всё равно. Такие не сворачивают в последний час. Такие приходят последними и делают вид, что просто мимо проходили.

Гуннар придвинулся ко мне ближе, тяжело переставив палку по мокрому камню. Он помолчал, глядя на воду, потом заговорил, не поворачивая головы.

— Мне тут рассказали, что твой охотник натворил.

Я не ответил. Просто смотрел на него — на седую щетину, на руки, которые тридцать лет держали молот и теперь держали палку.

— Сам-то не чуял? — спросил Гуннар. — Ты ж людей видишь насквозь, всегда видел. Неужто за столько лет ни разу не кольнуло, что этот может продать?

— Кололо, — сказал я наконец. — Где-то глубоко сидело. Каждый раз, когда он про золото заговаривал, что-то во мне подымалось и говорило: гляди внимательнее. А я отмахивался. Мне хотелось верить ему, мастер. Так проще было идти.

— Вот в этом твоя сила и есть. — Гуннар постучал набалдашником по камню. — Верить. Ты ведь и в меня верил, а меня тогда во всём Оплоте только пёс за пьянство не облаял. В Пределе такого мало у кого сыщешь. Там каждый сам за себя, даже в такой дыре, как наша, где, казалось бы, только друг за друга и держись, иначе к весне никого не останется. А ты держался, даже за меня, старого дурака.

— Наверное, — сказал я.

— Брок просто взял то, чего всегда хотел, — сказал Гуннар. — Такие люди всю жизнь ходят вокруг своей цены, а как её увидят — берут.

Рана была ещё слишком свежей, чтобы я стал это обсуждать. Я молчал, слушая, как вода бьёт о базальт.

— Я не виню его, — произнёс я через некоторое время. — Стараюсь не винить. Пусть его предки судят, а не я. У меня своих счетов хватает.

Гуннар повернул голову и посмотрел на меня внимательно, снизу вверх.

— А если встретишь его в столице? Что скажешь ему?

Я вгляделся в лицо старика. Он сильно постарел за эти годы — не за месяцы болезни, а именно за годы, что прошли между Вересковым Оплотом и этим причалом. И где-то на краю сознания шевельнулась мысль, что я, скорее всего, вижу его в последний раз. Мысль пришла и осталась стоять в стороне, не мешая говорить.

— Не знаю, мастер, — честно ответил я. — Тот самый момент и покажет. Что скажу, что сделаю, скажу ли вообще хоть слово. Сейчас можно наобещать себе чего угодно: и что плюну ему под ноги, и что руку подам, и что убью на месте. А когда оно случится, всё обычно выходит совсем не так, как ждёшь.

— Ты гляди-ка, — крякнул Арно. — Когда это ты философом заделался, а?

Я рассмеялся, и он тоже.

— Одно я знаю точно, — сказал я, отсмеявшись, и повернулся к Гуннару. — Если я всё-таки однажды вернусь в Вересковый Оплот… Может, и вы захотели бы туда вернуться?

Гуннар долго молчал. Он смотрел мимо меня, туда, где над крышами складов поднимался бурый склон вулкана, и медленно втянул воздух, полный серы, соли и запаха горячего металла с верхних ярусов.

— Не знаю, Кай, — сказал он наконец. — Может, да. А может, и нет. Я тут себя нашёл, представь. Не думал, что на старости лет такое бывает. Мне здесь спокойно — куда ни глянь, всюду вода, и от неё в голове тихо становится. И детвора тут ходкая, лезет в кузню, руки тянет. Есть кому ремесло передать, хоть кузнец из меня и всю жизнь был не самый толковый.

— Ясно, — сказал я.

— Только ты вот что. — Он поднял палку и несильно ткнул меня в грудь, как когда-то тыкал молотком Кая. — Если и правда так выйдет, что вернёшься в Оплот, — дай знать. Слышишь? Дай знать старику.