Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 7

— Хорошо, — вздохнул я. — Жена будет готова. Гольдин тогда заберет из квартиры все лабораторное оборудование… и вещи, какие не увезем. Им со Стрелецкой пригодятся. Особенно кровать.

Ракитин улыбнулся, кивнул, надел фуражку и вышел. Я выждал десять минут и пошел работать.

Вечером, дождавшись, когда ординаторская опустеет, я сел писать письмо Гольдину.

Оно вышло длинное. Я изложил все, что не успел и уже не успею сказать вслух. Как вести партии дальше, что записывать, чего остерегаться, о чем договариваться с Гринбергом и как держаться с начальством, когда меня не будет рядом. Написал, что пусть забирает посуду, банки, журналы, все хозяйство, включая отличную кровать, для себя и для работы, что уехать меня вынуждают обстоятельства, объяснить которые я не вправе, что отъезд этот срочный и что просить прощения за него я не буду, потому что виноватым себя не считаю.

Отделение теперь его. Пусть лечит людей — это он умеет, а остальному научится, как научился обращаться с женщинами. По крайней мере, с одной из них.

Перечитывать я не стал: начнешь перечитывать — начнешь переписывать. Конверт я заклеил, подписал и отнес жандарму, охраняющему японца.

— Просьба к вам. — Я отдал конверт. — Через два дня, не раньше, передайте доктору Гольдину в собственные руки. Через два дня, запомнили?

— Так точно, через два. — Он посмотрел на надпись, убрал письмо за пазуху и ничего не спросил. Наверное, его давно отучили спрашивать лишнее.

Дома, когда Пелагея Фоминична ушла и мы остались одни, я сказал:

— Завтра. В девять вечера. А ночью, если все сложится, на вокзал и в Петербург. Ракитин обещает все устроить.

Аня выслушала это, подумала и засмеялась.

Смех вышел немного натянутый.

— Нет, ты подумай. Я только привыкла к Харбину. Выучила, где какая лавка, поняла наконец, как правильно топить эту плиту. И вот пожалуйста — собирайтесь, Анна Николаевна. Ну да ладно. Петербург так Петербург. Там хотя бы не нужно объяснять извозчику дорогу на пальцах.

— Я позову Семена. Разговор будет еще и с ним.

Семен пришел, встал у двери. Я показал на табурет, он сел.

— Мы с Анной Николаевной уезжаем. В Петербург, скоро, может быть — завтра ночью. Причин не спрашивай, их я объяснить пока не могу. Предлагаю ехать с нами. Место тебе найдется, работа тоже — та же самая, что здесь, но условия, скорее всего, будут получше. Подумай.

Думал он очень недолго. Половину секунды.

— Чего тут думать, Вадим Александрович. Меня здесь ничего не держит: ни родни, ни кола. Где вы с лабораторией, там и я. Поеду.

Я с благодарностью развел руками.

— Тогда слушай дальше, и очень внимательно. Завтра с вечера будь здесь, в этой квартире, с Анной Николаевной. Револьвер при себе. И будь готов ко всему. Даже к тому, что придут убивать. Я не пугаю. Говорю, что есть.

— Понял.

Его лицо не поменялось.

Я внутренне даже содрогнулся. Такой застрелит, и пульс не ускорится, сердце продолжит стучать ровно-ровно. Хорошо, когда этот человек за тебя… а если против… плохо, и очень.

— Револьвер чищен, патроны есть, — добавил Семен. — Дверь запру. Мимо меня не пройдут. Кого надо — всех застрелю, дело нехитрое.

— Верю, — согласился я. — Теперь иди отдыхай. Завтра день будет длинный.

Он ушел к себе, а мы с Аней до полуночи собирали вещи. Рассказывать об этом нечего, их не так много. Думали, брать ли самовар. Но в конце концов самовар остался Харбину. Пусть Гольдин забирает. Хочет — домой, хочет — в ординаторскую.

Следующий день в госпитале прошел как всякий другой, не считая моего мрачного ожидания вечера. Виду я, конечно, не показывал. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Обход, перевязки, у Мещерякова дело шло, тьфу-тьфу, совсем на лад, он уже интересовался, дадут ли ему костыли, чтоб ходить хотя бы с ними. Госпиталь жил, не подозревая, что этой ночью решается и его судьба: пойди дело вкось — мост взлетит, и все, число раненых умножится вдвое, потому что воевать будет нечем, все снабжение армии через Сунгари.

Однако Гольдин что-то все-таки углядел.

— Вадим Александрович, вы какой-то невеселый. И вчера, и сегодня. Случилось что?

— Показалось вам, Яков Наумович.

— Ну хорошо, — пожал плечами Гольдин, выяснив, что я не слишком хочу откровенничать.

К полудню в отделение зашел жандармский унтер с папкой — расписаться в бумагах по арестованному, обычное дело, никто и головы не поднял. Подавая перо, он сказал вполголоса, глядя в папку:

— Велено передать: все в силе.

Я кивнул, расписался и вернул перо. Все в силе. Ну что же. Раз в силе — значит, в силе.

До конца дня я успел несколько раз пройти отделение из конца в конец — не прощаясь, прощаний я не признаю, а так… запомнить. Все-таки много чего здесь произошло. Потом отчитал Малахова за плохо вымытую посуду и оставил Ситникову назначения на два дня вперед, чего никогда не делал. Ситников удивился, но записал. Если кто-нибудь потом вспомнит эту мелочь и поймет, что здесь что-то не так — на здоровье. Понимать тут уже поздно. Сходил к Сазонову, ко всем, с кем здесь общался — просто сказать пару слов, посмотреть на людей. Как бы не поминайте лихом, извините за предстоящее бегство. По-другому, увы, нельзя.

Дома меня ждали собранные вещи у стены и Аня в дорожном платье, со спокойным лицом и немного неспокойными руками: она третий раз перекладывала что-то в чемодане, и я сделал вид, что не замечаю.

Я собрался и сам. Кольт лег в правый карман шинели, браунинг — в карман сюртука, нож Стрижака — в левый карман. Медицинскую сумку я приготовил еще с утра. Все настоящее. Врач едет к роженице, у врача все взаправду. Даже суровое выражение лица. Мы, врачи, к сантиментам не склонны.

— Вооружен до зубов, — сказал я, похлопав по карманам.

Анна не улыбнулась. Подошла, поправила мне воротник.

— Семен уже здесь. Мы будем ждать.

— Вернусь — и сразу на вокзал. Все будет хорошо.

— Да уж, пожалуйста, пусть так будет.

До Фуцзядяня я дошел пешком, не торопясь, и по дороге в отражении витрины последний раз проверил себя со стороны. Вроде нормально все, врач идет по вызову, сумка в руке. Врач решил немного пройти пешком.

Слежки за собой не заметил. Может, ее не было, а может, стали лучше прятаться.

К девяти я пришел во второй проулок от угольных рядов. Дом с крашеной дверью нашелся сразу; во дворе, у распахнутых ворот сарая, стоял возок — глухой, с поднятым верхом. Китаец с внешностью «без возраста» молча и безразлично откинул ткань, я сел, и мы поехали. Куда, я скоро перестал понимать: возок кружил переулками, сворачивал, останавливался и трогался снова. Такое впечатление, что меня возили, как посылку, которой не положено знать адреса.

Кончилось это у береговых складов. Возок встал в проезде между штабелями леса, где ветер с реки гонял снежную пыль.

Приехали. Там ждали розвальни, запряженные невысокой лошадью, и человек при них.

Новый возница поднял фонарь, и я его рассмотрел. Крепкий, широкий в кости. Похож на борца. Ватная куртка обтягивала мощные плечи. Лицо спокойное, обветренное. Японец? Возможно, но на китайца-возчика все-таки похож. По-русски он не сказал ни слова, да и вообще не сказал ничего: посветил мне на сани, махнул рукой — садитесь! — и пошел к лошади.

Вот ты какой, неведомый диверсант. Да, думаю, все-таки японец. Офицер, скорее всего. Есть что-то армейское в движениях. Уверенность и фатализм.

В санях, у ног, стоял ящик. Большой, дощатый, с веревочными ручками, и на боку его наспех, широкой кистью, был выведен красный крест.

Мы выехали из проезда, и появилась река.

Мост я видел много раз, но ночью, с низкого берега, он выглядел иначе. Верста железа на каменных быках, ферма за фермой, черное на сером небе, и редкие огни. С обоих берегов по льду ходили лучи прожекторов — медленно и лениво. На самом мосту горели кое-где фонари, и от этого света темнота между быками казалась только гуще. Тень от каждой фермы лежала на льду широкой черной полосой.