Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 49

Все так. За медицинскую часть. Как договаривались.

Воронцов-Дашков встал, взял у управляющего красный футляр и лист.

— Поздравляю вас, доктор. Общество благодарит вас за службу.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, сухую и легкую, и я пошел на место. В футляре лежал маленький красный крест с орлами между концами, на ленте с белыми полосками. Я сел, положил футляр на колени и посмотрел на Аню. Она улыбалась. Княгиня рядом с ней хлопала, коротко и громко, как делала все.

Управляющий делами тем временем закрыл папку, положил ее слева и открыл следующую. Я ждал, кого вызовут теперь.

— Господин Дмитриев, Вадим Александрович, — сказал он снова.

В зале обернулись. Я не встал. Первая мысль была простая: ошибся, взял не ту папку, сейчас поправится. Он не поправился. Он поднял голову, нашел меня в третьем ряду и подождал.

— Прошу вас, доктор.

Я встал во второй раз. Пятнадцать шагов теперь показались длиннее.

Государь император, читал Вельяминов, по всеподданнейшему докладу, всемилостивейше соизволил пожаловать Дмитриеву, за отличия, оказанные в делах против японцев, орден Святой Анны второй степени с мечами.

За что именно и в каких делах, в выписке не стояло. Стояло только «с мечами», и этому залу хватило. Мечи давали за бой. Врачу Красного Креста мечи не давали, и в зале сидели люди, которые это знали лучше меня. Полный генерал в мундире военного врача посмотрел на меня поверх очков. Кто-то во втором ряду сказал негромко «позвольте», но его не поддержали.

Воронцов-Дашков взял второй футляр, побольше, и вторую грамоту, и посмотрел на меня так, как не смотрел в первый раз. Внимательно.

— С мечами, доктор, — сказал он. — Это не по нашей части. Но вручить велено нам, и я вручаю с удовольствием.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Он подал руку, и на этот раз рукопожатие было чуть дольше. Я взял футляр и лист, повернулся и пошел через зал, и зал хлопал громче, чем врачу из Маньчжурии, и во втором ряду кто-то шептал соседу. Я сел. Два футляра на коленях, красный и красный побольше.

Аня сидела у боковой стены и не улыбалась. Она смотрела на меня, и лицо у нее было удивленное. Княгиня наклонилась к ней и сказала что-то на ухо. Аня кивнула, не отводя глаз.

Дальше вручали еще двоим, я слышал имена и не запомнил их. Потом Воронцов-Дашков встал, сказал, что собрание окончено и что чай подан в соседней комнате, и вышел в боковую дверь первым, не задерживаясь. Ему было под семьдесят, и он знал, что после его ухода люди будут разговаривать свободнее.

Люди и разговаривали. Ко мне подошли сразу, и первым врач из Маньчжурии, со своим футляром в руке, и посмотрел на мои два.

— Коллега. Разрешите узнать, где вы служили?

— Сводный госпиталь в Харбине. До того при отряде, на Ляохэ.

— При отряде. — Он покивал. — Понимаю. С мечами. Понимаю.

Он ничего не понимал, и я ему не помог. Подошел полный генерал, оказавшийся из врачебной части управления, пожал руку и спросил, где я думаю служить теперь. Я ответил, что в городской лечебнице на Тверской, и он посмотрел на меня еще раз, будто хотел спросить, не ошибся ли я лечебницей. Подошли двое незнакомых, поздравили. Заведующий санитарным поездом пожал мне руку с одышкой и сказал, что рад, очень рад, и что молодежь теперь такая, что ему не угнаться.

Я отвечал, кланялся, благодарил, и все это делалось почти без моего участия. Сам я смотрел через головы. Аня с княгиней подошли к стулу, где я оставил футляры и грамоты, и Аня взяла оба листа. Развернула первый, прочла, развернула второй. Читала она долго, и княгиня ей не мешала. Потом Аня сложила оба, держала их в руках так, как держат документы, которые не собираются выпускать, и подняла на меня глаза через зал.

Гагарина добралась до меня первой. Толпа перед ней расступалась сама.

— Ну, доктор. Поздравляю. Про мечи я ничего не знала.

Она понизила голос, насколько умела, то есть немного.

— Если Батурин узнает, что его зять получил Анну с мечами, у него будет припадок. Но пусть будет! Он его заслужил. Поздравляю вас. Обоих.

Она отошла к кому-то из дам, и Аня подошла вместо нее и молча взяла меня под руку. Грамоты она держала в другой руке.

— Поехали домой, — сказала она.

— Чай в соседней комнате.

— Поехали домой, Вадим.

Ехали молча. Аня держала грамоты у груди. На Литейном горели фонари, и было холодно, и она смотрела прямо перед собой.

Дома она сняла шляпу, не снимая перчаток, положила обе грамоты на стол под лампу, рядом одну с другой, и стояла над ними. Футляры она выложила рядом и открыла первый.

— Вот это да, Вадим Александрович, — сказал Семён и, кажется, впервые за все время не нашел, что добавить.

Записку принесли в десятом часу. Звонок, голоса в передней, и Семён с конвертом на ладони, как с тарелкой.

— Мальчишка принес. Ждет ответа.

Конверт без марки, надписан крупно: доктору Дмитриеву, в собственные руки. Внутри четверть листа. Завтра, там же, в три часа дня, если мне удобно. Если неудобно, сообщить с подателем, какое время подойдет. Подпись «Б.», и больше ничего, ни обращения, ни числа.

Я перевернул листок, написал на обороте: в три часа, Д. Отдал Семёну.

— Дай ему гривенник.

А около одиннадцати дня явился уже другой посетитель.

— Вадим Александрович. Священник. Спрашивает вас и Анну Николаевну, обоих. Говорит, по поручению, и бумагу показывает. С печатью.

Он стоял в передней, не раздеваясь, с портфелем в руке. Лет пятидесяти, худой, в очках, борода узкая, седая, аккуратно подстриженная. Плащ-накидка без рукавов, под ней ряса и наперсный крест. Взгляд, я бы сказал, неприязненный.

— Дмитриев, Вадим Александрович?

— Да.

— Священник Феодор Ключарев, Знаменской церкви. Имею поручение Санкт-Петербургской духовной консистории.

Он раскрыл портфель и подал мне лист.

Консистория поручала священнику Ключареву отобрать объяснения от Анны Николаевны Дмитриевой, урожденной графини Батуриной, и от врача Вадима Александровича Дмитриева по делу о законности брака, совершенного в Харбине. Дальше стояло число венчания, название госпиталя и имя отца Павла. И последняя строка, отдельно: проверка производится по распоряжению, последовавшему из Святейшего Синода.

Значит, папенька дошел до самого верха.

— Обычно объяснения отбираются в присутствии консистории, — сказал отец Феодор. — По вызову. В вашем деле сделано исключение. Из бумаг видно, что Анна Николаевна недавно перенесла тяжелую болезнь, и консистория нашла возможным опросить ее на дому. Мне поручено увидеть ее лично.

— Она здорова.

Аня к дверям не подходила, я просил ее подождать.

— Тем лучше. Поручение от этого не меняется.

Отказать было можно. Он не стал бы спорить, записал бы одну строку: муж объясняться отказался и супругу к опросу не допустил. И ушел бы. Но это неправильно. Не стоит так обращаться с Синодом. Негатив ко мне от этого только усилится.

Аня все-таки вышла к нам. Она уже слышала все, и судя по лицу, это ей явно не понравилось.

— Проходите, отец Феодор, — сказала она.

В гостиной он сел к столу, вынул из портфеля несколько листов и чернильницу с завинчивающейся крышкой, поставил ее перед собой и только потом посмотрел на нас обоих.

— Я хотел бы сначала говорить с Анной Николаевной. Одной.

— Разумеется, — сказал я.

Аня взглянула на меня. Я кивнул и вышел в кабинет.

Там я сел за стол и попробовал читать. Не вышло, думалось не о том. Тогда я взял лист и стал писать по памяти историю ее болезни, число за числом. Спрашивать будут именно это. Заражение крови от укола булавкой на перевязке. Трое суток без памяти, жар под сорок, пульс за сто. Потом пришла в себя, сначала с провалами в памяти, затем без них. Дальше несколько дней, и венчание. Голос отца Феодора за стеной был слышен плохо, голос Ани еще хуже.