Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 34

— Я знаю, что такое поручительство, Валериан Осипович. Мой покойный муж три раза ручался за людей, и один раз это обошлось ему очень дорого. Пишите.

Шергин писал прошение тут же. Писал он быстро и разборчиво, мелким круглым почерком, останавливаясь только для того, чтобы спросить у княгини полное имя, звание и адрес. Ольхин читал через плечо и раз поправил. Княгиня подписала, не перечитывая.

— Вы даже не посмотрели, — сказал Шергин.

— Я смотрела, как вы пишете. Этого довольно.

Иван вернулся через час с небольшим. Доложил, что телеграммы приняты обе, положил передо мной квитанции. Княгиня кивнула и встала. Мы встали все.

— Господа. Я сделала, что могла на сегодня. Дальше ваше дело. Вадим Александрович, проводите меня.

Я проводил ее до кареты. На лестнице она шла медленно, держась за перила, и молчала. У дверцы обернулась.

— Она вам писала про меня?

— Рассказывала. В Харбине.

— Что?

— Что вы назвали ее дурой и помогли.

Княгиня кивнула, будто услышала то, что ожидала.

— Все верно. Вытаскивайте ее, Вадим Александрович, и берегите. Спокойной ночи.

Затем разошлись и остальные. Лыков ушел последним, забрав папиросы, и на лестнице велел мне лечь спать. В квартире остались бумаги, стаканы, пустая коробка и Семён, который убирал со стола.

— Семён.

— Что, Вадим Александрович?

— Ты сам это придумал? Про телеграф?

— Сам. — Он собрал стаканы на поднос. — Пока чай наливал. Как Петр Андреевич сказал, что испрошено и не получено одно, а не спрошено вовсе другое. Я сразу подумал: значит, надо, чтобы было спрошено. А кто мог спросить, кроме меня.

На другое утро Шергин подал прошение с поручительством княгини тому же мировому. Судья принял бумагу и обещал рассмотреть.

Писать Ане я пока не стал. Письмо в монастырь читает игуменья, а Аня и без письма знала, что ее вытаскивают, и не знала только как. Этого ей знать и не следовало.

Телеграммы пришли на следующий день, обе с утра, одна за другой.

Телеграмму Ракитина я развернул первой и прочел стоя, в передней, не сняв пальто, потому что только пришел.

«Подтверждаю, что 19 февраля 1905 года в моем присутствии доктор Дмитриев поручил Семёну Луткову немедленно телеграфировать графу Николаю Батурину, испрашивая родительского согласия на брак с Анной Николаевной. Содержание поручения слышал лично. Ракитин».

Без единого лишнего слова. Он понял все, что я не написал, и ответил так, как отвечают на запрос по службе. Дата, имена, существо дела, подпись. Шергин, когда я показал ему бланк, сказал, что с таким документом он выходит к съезду с другим настроением, и что самого Ракитина надо будет допросить по поручению, но это уже техника.

Вторая телеграмма была короче и без запятых.

«Все поняла негодяи ублюдки сволочи скоты ненавижу буду в Петербурге лично со всеми разберусь Аню вытащим с вами свяжется человек Стрелецкая».

Когда она будет в Петербурге, непонятно. И что за человек со мной свяжется, тоже.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Он появился через два часа.

В передней позвонили. Семён взял револьвер, спрятал его в карман, открыл, поговорил с кем-то и вошел ко мне с задумчивым лицом.

— Вадим Александрович. К вам господин Гиляровский. Владимир Алексеевич.

— Гиляровский?

— Так точно. Владимир Алексеевич.

Гиляровских в России, надо думать, много. Но скорее всего им был именно тот, о ком я подумал. Московский репортер, один из самых известных в России. Легенда.

— Проси.

Он вошел так, как входят в трактир, где его знают. Крупный, широкий в плечах, в пальто нараспашку, с усами, с шапкой в руке. Лет пятидесяти.

— Доктор Дмитриев? Гиляровский. В Москве говорят «дядя Гиляй», можете и вы. Здравствуйте. Ольга Сергеевна Стрелецкая мне друг, а друзей я не оставляю. Она телеграфировала мне в гостиницу, чтобы я вас навестил и посмотрел, что тут делается.

Рукопожатие было такое, что я на секунду подумал о своих пальцах.

— Проходите, Владимир Алексеевич. Семён, чаю.

— Чаю не надо, я на минуту. — Он сел, и стул под ним жалобно скрипнул. — Впрочем, наливай, любезный, раз уж пришел. Я в Петербурге по газетным делам, застрял на несколько дней, и тут телеграмма от Ольги. Она пишет, что вашу супругу заперли в монастырь, а вас в Шпалерку.

Он оглядел меня, столовую, документы на столе.

— Вижу, вы уже выбрались. Теперь займемся супругой. Рассказывайте.

Я рассказал. Коротко: Харбин, болезнь, венчание, Петербург, жалоба графа, мировой, восемь месяцев, Старая Ладога. Про Мельгунова и свидетелей не сказал ничего, про Семёна и телеграф тоже. Про княгиню пришлось, потому что это было уже в деле.

Гиляровский слушал, не перебивая. Когда я закончил, он откинулся на стуле, и стул опять высказался.

— Живую, молодую, красивую женщину. Венчанную. Отдали в монастырь при живом муже. По жалобе отца. В тысяча девятьсот пятом году.

Он хлопнул себя по колену.

— Вот это материал! Простите, доктор. Для вас несчастье, я понимаю. А для газеты счастье. Первая полоса. И роман об этом можно написать, ей-богу, какой сюжет!

Он достал из кармана записную книжку в потертом кожаном переплете и карандаш.

— Владимир Алексеевич. Подождите.

Он поднял глаза.

— Не надо пока писать.

— Это почему?

— Потому что дело обжаловано и пойдет в съезд. Съезд это те же мировые судьи, только несколько вместо одного, и они не любят, когда на них давят через печать. Появится статья, и они решат, что защита ищет сочувствия в газетах, потому что в законе искать нечего. Стахеев, поверенный графа, скажет им это первым.

Гиляровский подумал. Книжку не убрал, но и не открыл.

— Значит, так, — сказал он. — Я понял. Все правильно. Стрелять пока не требуется. Нужно только громко взвести курок. Чтоб все видели его.

— Именно!

— Понимаю. Тогда сделаем иначе. Когда съезд?

— Пока не назначен. Надеюсь, скоро.

— Я буду. Приеду нарочно, если уеду раньше. Сяду в первом ряду, положу книжку на колено, и ничего не буду писать. Меня в этом городе знают меньше, чем в Москве, но знают. Председатель съезда спросит у секретаря, кто это, и секретарь ему скажет. И они поймут без статьи: если рассудят по совести, я уеду, и никто ничего не прочтет. А если не по совести, эту историю будут читать миллионы. Так?

— Так, да!

— Ну и хорошо. — Он спрятал книжку. — Вы, доктор, правильно меня остановили. Ольгу б не остановили, она бы уже писала. За это я ее и люблю, но в вашем деле это риск.

Он помолчал и спросил уже другим голосом, тише:

— А супруга ваша, она какая? Ольга пишет: Аня. Как о сестре.

— Она в Чите тифозные бараки прошла и санитарный поезд. В Харбине чуть не умерла от заражения крови.

Я подумал, что еще сказать.

— Если при монастыре есть больница, она уже там. Лечит. И, возможно, командует.

Гиляровский засмеялся. Громко, всем телом.

— Она потрясающая! Верю. Такую в келье не удержишь. Ну что ж, тем лучше для газеты, если до нее дойдет.

Гиляровский выпил чашку чая в три глотка и встал.

— Теперь напомните, чтобы я не путал. Монастырь?

— Староладожский Успенский. Женский.

— Вас взяли когда?

Я назвал число.

— Следователь?

— Терехов, окружной суд. Дело прекращено.

— Мировой?

— Шергин знает участок и фамилию. Поверенный жены, Валериан Осипович. Живет на Кирочной.

— Поверенный отца, не к ночи он будь помянут?

— Стахеев.

Он повторил все это про себя один раз, шевеля губами, записывать не стал.

— Я найду Шергина сам.

Он взял мою руку, и я опять подумал про пальцы.

— Держитесь, доктор. Ольге я телеграфирую, что вы живы и упрямы. Это, по-моему, главное.

Он вышел, и мне показалось, что каменная лестница загудела под его шагами.

* * *