Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 3

Войлочная дверь подалась туго, китаец у входа глянул сквозь меня и повел вниз, за дощатую перегородку. Чайник уже стоял на столе, и пар из носика шел тонкой струйкой — заварили только что, к моему приходу.

Ли поднялся мне навстречу, обозначил поклон и указал на табурет. Сел, разлил чай — сначала мне, потом себе, все как всегда.

— Точны, доктор.

— Служба приучила.

— Помню. — Он отпил глоток и пододвинул ко мне сверток. — Это за прошлое дело. Мы платим за сделанную работу.

Сверток я убрал во внутренний карман и отпил чаю. Торопить Ли было бесполезно, да и незачем: по тому, как он молчал, я уже понимал, что позвали меня не за расчетом.

— Вы знаете мост через Сунгари, — сказал он.

— Видел, как все. По нему я в Харбин и приехал.

— По нему все приезжают. И все, что нужно вашей армии, приезжает по нему же: снаряды, мука, люди, медицина. Один мост. Другого нет.

Он говорил спокойно, как о погоде, и я так же спокойно кивнул. Но по спине побежали мурашки. Ой, как не нравится мне все это.

— Осенью, до ледостава, наши люди работали у моста, — продолжал Ли. — Под основание одного из быков, под водой, уложен заряд. Хороший заряд, уложен правильно. Взорвать его тогда не успели — по причинам, которые вас не касаются. Заряд лежит и ждет. Вода ему не вредит.

— И при чем тут я?

— Сейчас объясню. — Он долил мне чаю. — Зимой через реку ездят по льду, вы это знаете. Переездов два. Общий — в стороне от моста, крюком: берега почти везде крутые, удобные съезды только у моста, вот дорогу для всех и отвели подальше от поста, в обход. А вторая дорога идет у самого моста, вдоль него, там, где съезды. По ней пускают не всех: военных, чиновников, врачей. На въезде пост, спрашивают бумаги. Ваши бумаги там подходят.

— Подходят, — мрачно согласился я. — Дальше.

— Вы поедете через реку этой дорогой. В санях, с кучером. Кучер будет наш человек — он приехал издалека, специально для этой работы, русской речи почти не знает, поэтому говорить на посту будете вы: врач едет по надобности, кучеру говорить не положено. При нем будет предмет. По дороге, в нужном месте, он опустит его на лед. Предмет прожжет лед и уйдет на дно, к основанию быка. Через положенное время он взорвется, и от него взорвется то, что уложено осенью. Вас в этот час на реке уже не будет. От вас нужны сани, ваши бумаги и спокойное лицо. Больше ничего.

Я держал пиалу и смотрел, как оседают чаинки. Прожжет лед. Стало быть, начинка вроде термитной, и делал ее не кустарь. Человек, привезенный из Японии ради одной поездки. Заряд, уложенный под водой еще до ледостава. Это не список из канцелярии и не порванный провод. Это мост, по которому идет все.

— Почему я? — спросил я. — У вас люди есть, вы сами сказали.

— Потому что вас пропустят. Наших людей на ту дорогу не пускают. Вас проверять не станут. Врач на военной дороге — обычное дело, врачей там ездит по десятку в день. И потому, что вы показали себя человеком, который делает, что говорит. Мы это ценим. Такое дело абы кому не предлагают.

— А если на посту захотят посмотреть сани?

— Смотреть будет не на что. В санях поедет врачебная кладь — ваша, настоящая: сумка, ящик с бинтами, что возите обычно. Врач едет за реку по врачебной надобности.

Ли посмотрел на меня поверх пиалы.

— Вы задаете правильные вопросы, доктор. Продолжайте задавать их себе, когда поедете.

— Когда?

— Скоро. День вам назовут. До того живите, как живете: служите, лечите, ходите с женой по лавкам.

Он сказал это без насмешки, просто перечислил.

— Теперь о том, что после. После такого дела вам оставаться здесь нельзя, мы это понимаем. Своих людей мы не бросаем. Вас и вашу супругу вывезут — путь готов, надежный. Англия — союзница Японии. Там вы будете жить спокойно, под другим именем или под своим, как захотите. Врач с вашими руками нужен везде, а средства у вас будут такие, что можно и не служить. Считайте это платой. Другой такой работы вам никто и никогда не предложит.

— Я понял, — сказал я.

— Беретесь?

Я отпил чаю. Спешить с ответом не полагалось, да Ли и не ждал спешки.

— Берусь. Сделаю, что от меня зависит. Ехать, показывать бумаги я умею. Остальное — дело вашего человека, и за него я не отвечаю.

— Большего от вас не требуется. — Ли поднялся. — Готовьтесь и ждите. И вот еще что, доктор. Дело это — последнее. После него мы в расчете полностью, и никто никогда ни о чем вас больше не попросит. Думайте об Англии. Говорят, хороший климат.

Он ушел. Я досидел сколько полагалось, допил остывший чай и выбрался наверх, в мороз. Фуцзядянь жил своим вечером: дымили жаровни, орал зазывала у съестной лавки. Никому здесь не было дела ни до петербургского графа, ни до моста, ни до меня.

Извозчика я брать не стал. До Пристани дорога длинная, и я решил пройтись.

* * *

Глава 2

Дорога сделала свое дело. Мозги проветрились, разум прояснился. К дому я подошел с готовым решением: Ане надо рассказать все.

Разболтать ей некому: светских знакомств у нас нет, визитов она не делает, с Гольдиным и Стрелецкой собирались куда-то выбраться, но куда и когда — не решили. Голова у нее соображает, я в этом убеждался не раз. Если что-то пойдет не так, пойдет оно не только для меня, и лучше, чтобы жена понимала, что происходит. От кого бежать и в кого стрелять — даже так можно сказать. Неведение защищает только в романах, и то не факт.

Ужин стоял на краю плиты, и, пока я раздевался, она молча собрала на стол. По моему лицу она все видела, но вопросов не задавала.

Я сел, съел полтарелки и отодвинул. Потом достал из внутреннего кармана сверток и положил на стол…

— Деньги? — спросила Аня.

— Да. — Я развязывать не стал. — А теперь слушай. Разговор будет долгий, и он не для передачи никому. Совсем никому.

— Я поняла.

И я рассказал — на этот раз все. Про Ли, про то, чем я ему обязан и чем он считает, что я ему обязан, про Мельникова, и наконец про мост. Про заряд под быком, уложенный осенью. Про сани, кучера, который не знает русского, и предмет, который прожжет лед. Про Англию.

Аня слушала, сложив руки на столе. Один раз встала — подвинуть чайник, чтобы не выкипел, и села обратно. Когда я закончил, она помолчала, но недолго.

— Ну вот, — сказала она. — Не зря я училась стрелять.

— Аня.

— Я серьезно. — Она подперла щеку ладонью. — Знаешь, о чем я подумала? Как скучно я жила в Италии. Утром прогулка, днем рисование, вечером мама принимает синьору Феррари. Самым большим событием месяца был концерт в курзале. А теперь мне предлагают Англию в награду за то, что мой муж взорвет мост. Согласись, есть разница. Небольшая, но все-таки.

— Есть, — согласился я. — В Италии тебя не могли убить.

— Об этом я и хочу спросить. — Она перестала улыбаться. — Надеюсь, ты не собираешься его взрывать?

— Взрывать я его точно не буду. — Улыбка у меня вышла кривая. — Остальное сложнее.

— Тогда думаем дальше. Даже если допустить, что мост с твоей помощью взлетит на воздух, ни в какую Англию мы не поедем. Нас убьют здесь, в тот же день. Везти двух человек тайком через полмира — это месяцы, деньги, чужие границы, и всю дорогу мы будем знать то, что знаем. А застрелить нас в Харбине можно за минуту. Я бы на их месте выбрала второе.

Вот так. Дочь графа Батурина, семнадцать лет, вся наука — от домашних учителей. Я пришел к тому же выводу на середине дороги, а она — за две минуты, не вставая из-за стола.

— Да, ты права. Очень похоже именно на это. — сказал я. — Поэтому слушай главное. С завтрашнего дня ты осторожна вдвойне. Дверь никому чужому не открывать, от дома одна не отходить, все покупки — с Семеном или со мной. Увидишь возле дома что-то непонятное — не разглядывать, подняться к себе и запереться. Браунинг держи там, где достанешь за секунду, а не в ящике.