Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 14

Дежурный, молодой, тщательно причесанный, выслушал меня и посмотрел в книгу.

— Дмитрий Алексеевич в Москве, по служебному делу. Уехал позавчера.

— Когда вернется?

— Не могу знать. Недели через две, если ничего не случится. А случается всегда.

Ой, как не вовремя, подумал я и оставил ему записку: доктор Дмитриев вернулся из Харбина, просит увидеться, гостиница «Франция». Чиновник положил ее в ящик стола и окончательно потерял ко мне интерес.

На улице я постоял, прикидывая. Две недели — долго.

Оставался Лыков. Он следователь, а не сыщик; ему по должности положено допрашивать тех, кого уже нашли, а не искать самому. Но больше идти за помощью некуда.

Окружной суд на Литейном: желтый камень, колонны, герб, сквозняк на парадной лестнице. Кабинет на втором этаже с окнами во двор.

Лыков сидел за столом, но первое, на что я обратил внимание, был не он, а комната. Шкаф с делами стоял полупустой. На полу вдоль стены лежали папки, перевязанные шпагатом, стопками, как готовят их в дорогу, и на каждой стопке лист с надписью.

Он поднял голову, снял пенсне, посмотрел на меня и медленно встал.

— Дмитриев. Живой.

— Живой, Петр Андреевич. Здравствуйте.

Он обошел стол и пожал мне руку.

— Записку вашу я получил. И, признаться, уже не думал, что увижу вас здесь.

Он кивнул на стул.

— Садитесь. Рассказывайте. Впрочем, нет, сперва я. Чтобы вы понимали, куда пришли.

Он сел, достал папиросу, закурил и показал на папки на полу.

— Ухожу. Подал прошение об отставке, заканчиваю дела, передаю преемнику то, что могу передать. Скоро буду свободен.

— Из-за чего?

— Из-за девятого января. Вы, я думаю, знаете, что было. В Харбине про это писали?

— Почти нет. Хотя я газеты не особенно читал. Некогда. А люди в Харбине тем, что так далеко от них, мало интересуются.

Лыков стряхнул пепел.

— Я не революционер, Вадим Александрович, и не студент. Мне пятьдесят пять лет, я служу этой власти тридцать лет и вел для нее дела убийц, растратчиков и бомбистов, вашего в том числе. В тот день я сидел здесь, вот за этим столом, и решил, что дальше без меня.

Он помолчал.

— Заметьте, я не из тех, кто кричит «палач». Государь стрелять не приказывал, я это знаю. Его вина другая. Он не удержал. Окружил себя людьми, которые докладывают ему то, что он хочет слышать, и, по моему разумению, не вполне понимает, что происходит в столице и в стране. А раз не понимает…

Лыков развел руками.

— Тут я ничего поделать не могу. Могу только не участвовать. Это немного, но это то, что у меня есть.

Сказать мне ему на эту тему было пока нечего.

— Ну вот, — произнес он. — Теперь вы.

Коротко рассказать не вышло. Объяснил, что вернулся из Харбина, что неблагонадежность с меня снята. Что женился — в Харбине, в госпитальной палате, на дочери графа Батурина, той самой, из-за которой Извеков когда-то выгнал меня на улицу. Что она приехала на войну сама, сестрой милосердия, свалилась с заражением крови, и я ее вытащил, а потом мы обвенчались без ведома ее родителей, потому что ждать, пока ей исполнится двадцать один, ни она, ни я не собирались. Что граф в бешенстве: письмо с угрозами пришло в Харбин вместе с курьером-полковником. В письме — все очень юридически грамотно: врачебное управление и уголовная статья о похищении, все по пунктам. И что за три дня до моего приезда на Суворовском появились двое, по виду каторжные, платили за записку о докторе Дмитриеве и оставили адрес в Таировом переулке.

Про Ракитина, китайских бандитов и прочее я не сказал ни слова. Лыков слушал, курил и в нужных местах кивал; при словах «дочь графа Батурина» он поднял брови, но не перебил.

— На Таиров ходили сами? — спросил он.

— Сегодня утром. Чаю выпил.

— Узнаю вас. — Он усмехнулся. — Ну и как вам буфетчик?

— Скупщик и наводчик. При мне двое приходили, один со свертком, пока я пил чай.

— Похоже на правду. — Лыков затушил папиросу. — Теперь по существу. С графом Батуриным я не знаком, и, скажу вам откровенно, не жалею. Но слышал. Вспыльчив до того, что в свое время в одном присутственном месте бросил чернильницей в столоначальника. Дело замяли. Деспот в доме. Судился с соседями по имениям из-за всякой ерунды и доводил тяжбы до Сената. С родным братом…

— Не разговаривает двадцать лет из-за межи. Знаю.

— Вот. Способен на многое, Вадим Александрович.

— Значит, вы допускаете, что он мог нанять таких бандитов?

— Он — не мог. У него для этого есть люди. Цепочка в несколько звеньев. Граф про этот переулок и не слышал никогда, но деньги его туда дошли. А может, чьи-то еще.

Он посмотрел на меня поверх стола.

— Вы ведь наверняка не все рассказали.

— Было несколько конфликтов в Харбине, но я не думаю, что идет оттуда.

— Ясно. Так чем вам помочь?

— Подскажите, как установить, кто эти двое и кто их все-таки нанял. Полицию я в это дело звать не хочу, да и о чем тут разговаривать — преступления-то нет, ну пришли двое, и что с того. Может, за медицинской помощью явились, формально другого не докажешь.

Лыков подумал недолго.

— Есть человек. Корнеев, Алексей Петрович. Служил у нас в сыскной лет двенадцать, до того, как там сменилось начальство и половина старых ушла, кто куда. Вывески он не держит, но кому надо, те его знают.

Он вытащил визитную карточку, обмакнул перо и написал несколько слов на обороте.

— Отдадите ему это. Сколько он с вас возьмет, не знаю, я его услугами по своей должности не пользовался. Но верить ему можно. В его ремесле это редкость.

На карточке был адрес: Николаевская, дом двадцать девять, квартира восемь. Я убрал ее в бумажник.

— Спасибо, Петр Андреевич.

— Не за что пока. — Он поднялся проводить меня до двери. — И не тяните.

— Понимаю.

Он открыл дверь.

— Заходите сюда еще где-то с месяц. После ищите меня в Парголове, буду удить рыбу и читать газеты, от которых меня будет тошнить. Очень бы хотелось познакомиться с вашей женой.

До Николаевской я тоже дошел пешком. По дороге я дважды останавливался у витрин, и оба раза за спиной никого не оказалось.

Дом оказался обыкновенный, доходный, с чистой парадной, швейцаром внизу и медными номерами на дверях. Третий этаж. На двери квартиры восемь — табличка «А. П. Корнеев», и больше ничего: ни «частный сыск», ни «справки», ни часов приема. Я позвонил.

Открыла немолодая женщина в переднике, взяла карточку Лыкова, ушла с ней и через минуту вернулась.

— Пожалуйте.

Кабинет был маленький и такой аккуратный, что хотелось проверить, живут ли тут. Письменный стол с бюваром. Шкаф с папками, все корешки надписаны одним почерком. На стене висел план Петербурга, утыканный булавками. На полке справочники: «Весь Петербург» за несколько лет подряд, адресные книги, что-то по торговым домам. Ни ковра, ни картин, ни семейных карточек. Комната человека, который приходит сюда работать и больше ни за чем.

Корнеев поднялся из-за стола мне навстречу. Лет пятьдесят, среднего роста, сюртук серый, пробор, гладкое лицо без особых примет. На сыщика из романов он не походил ничем. Скорее на столоначальника.

— Садитесь, доктор. Рассказывайте, что случилось, и рассказывайте по порядку.

Я рассказал по порядку. Кто я, откуда приехал, где жил до войны. Что женат на дочери графа Батурина, что брак заключен в Харбине без согласия отца, что отец добивается его расторжения и не скрывает этого. Что на моем прежнем адресе за три дня до приезда появились двое, кого искали и что оставили. Описание, которое дал мне Николай, я передал слово в слово: старший — лет сорока, широкий, рыжеватый, с рубцом через верхнюю губу, говорит тихо и на «ты»; второй моложе, худой, молчит и смотрит по сторонам. Одеты в чистое, а глаза каторжные.

Корнеев слушал, не записывая.

— Адрес на Суворовском графу известен?

— Известен.