Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 12

Генеральша и тут успела узнать у сидельца за стойкой все: сколько лошадей утопло за зиму, и что на прошлой неделе у щели провалились розвальни с мукой, мужика вытащили, а муку нет. Я слушал вполуха и думал, что человеку, который поставил кабак на середине замерзшего моря, надо отдать должное: коммерцию в России умеют.

Вторая половина пути прошла легче: ветер зашел нам в спину, лошади почуяли берег и прибавили. Западный берег вырастал понемногу — горы, черный лес, дымы над станцией. К берегу мы подъехали в сумерках, отсидев в санях часов пять, и я, вылезая, не сразу разогнул спину (преувеличиваю для красоты рассказа).

У перрона ждал состав, протопленный, с желтым светом в окнах. После пяти часов на льду вагон первого класса показался мне лучшим изобретением человечества, о чем я и сказал Ане. Она ответила, что лучшим изобретением человечества будет горячая ванна в Петербурге, а вагон пусть считается вторым.

Забегая вперед — в этом споре она оказалась права.

О том, где мы будем жить, разговор зашел на подъезде к Петербургу.

— Твоя квартира на Суворовском ждет тебя, — сказала Аня. — Ты платил вперед, сам рассказывал. Вот и поживем там, пока не разберемся со всеми вопросами. Я, между прочим, там бывала и ничего страшного не увидела.

— Ты бывала в каморке под крышей. С тех пор я разбогател на целую квартиру рядом, но сути это не меняет.

— И что не так с квартирой?

— С квартирой все так. Она честная, теплая, и я в ней прожил довольно долго. Но только представь бумагу, которую напишет твой отец: дочь графа Батурина увезена в доходный дом на Суворовском, в жилье при плесневой лаборатории, муж — нищий лекарь без положения. И ведь не соврет ни словом, вот что обидно. Мы с тобой можем жить хоть в бараке, нам не привыкать, но лучше этого не делать в том числе и по этой причине.

Она подумала, сморщила лобик и кивнула.

— Тогда гостиница. Приличная, но без золота напоказ.

— Есть «Франция» на Большой Морской. Тихая, старая, без шика. Там, насколько я знаю, останавливается профессура.

— Откуда ты знаешь про «Францию»?

— Извеков когда-то селил там пациентов из приезжих. Пациенты были довольны. Больше ничего хорошего про Извекова сказать не могу, но гостиницу он выбирать умел.

В Петербург мы приехали утром. Николаевский вокзал оглушил после трех недель дороги: носильщики, свистки, крики. Аня на перроне на секунду остановилась, взяла меня под руку и сжала пальцы. Я не спросил, о чем она подумала. Тут и спрашивать было нечего: не знает, чем встретит ее этот город.

«Франция» оказалась примерно такой, как я и ожидал: тяжелая дверь, швейцар с бакенбардами, тишина, натертый паркет и запах воска. Никакой позолоты — дуб, сукно, медь. Я взял двухкомнатный номер во втором этаже, окнами на Большую Морскую: спальня и гостиная, в которой можно было принимать гостей и разложить бумаги. Восемь рублей в сутки. Недешево, но относительно статусно и комфортно. Дорогой граф Батурин, твоя дочь живет в хороших условиях.

При номере нашлась и комната для прислуги — узкая, с окном во двор-колодец, с железной койкой. Дверей у нее было две: одна в общий коридор, другая, внутренняя, прямо в нашу прихожую. Семен обошел свое хозяйство, обе двери открыл и закрыл, проверил, как ходят ключи, и остался доволен.

— Правильно устроено, — сказал он. — Вы позовете — я услышу. А с коридора запираться буду на ночь. Город чужой, порядки надо заводить сразу.

— Город как раз мой, — сказал я. — Но порядки заводи. Пригодятся.

Ванная комната при номере была отдельная, с котлом для нагрева воды, и Аня, увидев ее, замерла в дверях. Потом обернулась, притянула меня за отворот кителя и сказала на ухо, что ванна просторная и что оценивать это ее свойство мы будем не поодиночке. Ее прогноз сбылся в тот же вечер.

* * *

На следующий день с утра я оставил Аню разбирать вещи под охраной Семена, вышел на Большую Морскую и взял извозчика на Суворовский.

Петербург без меня не изменился нисколько, и это отчего-то успокаивало. Невский жил своей жизнью: конки, вывески, городовые на углах. Война была где-то далеко, в газетных столбцах. Я ехал и ловил себя на том, что смотрю на все это, как приезжий, и что харбинская привычка — отмечать, кто идет следом и кто стоит без дела у ворот, никуда не делась.

Дом на Суворовском стоял, как стоял: тот же облупленный фасад, арка во двор. У поленницы во дворе колол дрова незнакомый дворник — на месте выгнанного Федора, стало быть, уже второй или третий.

Аграфена Тихоновна была прежняя. Взгляд был все тот же — суровый, хозяйский.

— Господи, — сказала она и перекрестилась. — Вадим Александрович. Живой.

— Живой, Аграфена Тихоновна. Здравствуйте.

— А я уж, грешным делом… — Она не договорила и махнула рукой. — Ну, слава богу. Целый вернулся? Не ранен?

— Целый. Врачей, знаете, берегут.

— Так уж и берегут, рассказывайте. — Она отступила в сторону. — Да что мы на лестнице. Идемте, самовар поставлю.

За чаем я рассказал ей то, что рассказывал теперь всем: фронт, отряд, потом госпиталь в Харбине. Про все остальное — про то, чем я занимался в Харбине помимо лечения, я говорить не стал. Аграфена слушала, подперев щеку, качала головой и под конец сказала то, чего я ожидал:

— Исхудали вы там. Кормили-то хоть?

— Кормили. Аграфена Тихоновна, у меня к вам дело. Я женился.

Она поставила чашку.

— Вот те раз. И кто такая, позвольте узнать?

— Узнаете, я вас познакомлю. А пока — дело: с квартиры я съезжаю. Жить будем в другом месте. За вещами пришлю человека на днях, он все упакует, посуду лабораторную заберет особо, я ему объясню.

Новость о моем возвращении тем временем разошлась по дому сама собой: пока мы пили чай, в дверь заглянула Полина Андреевна, всплеснула руками и сообщила, что карты ей еще на прошлой неделе показывали дальнюю дорогу и казенный дом; за ней явился слесарь Прохор, пожал мне руку своей клешней и сказал «с прибытием»; на лестнице кланялась незнакомая кухарка Смородиных. Дом гудел, и в этом гуле было что-то до того мирное, что уходить не хотелось.

Николай явился последним. Он вошел, встал в дверях и оглядел меня с ног до головы, как оглядывают лошадь.

— Вернулся, — сказал он. — Я ж говорил, что вернешься.

— Говорил, — согласился я. — А еще ты говорил: приедешь — расскажешь, как там и что.

— И расскажешь. — Он уселся напротив. — Все расскажешь, по порядку. Мне тут газеты читать — только расстраиваться, они там половину врут, а какую половину — не разберешь. Хотя, думаю, от правды я расстроюсь еще больше.

Я рассказал ему то же, что Аграфене, но гораздо подробнее. Николай слушал жадно, переспрашивал про оружие и про японца — какой он в бою, задавал множество всяких вопросов.

Потом я стал прощаться. Николай увязался проводить. На улице он придержал меня за рукав.

— Погоди. Разговор есть, не для всех.

Я остановился. Николай оглянулся на дверь.

— Дня три назад приходили тут двое. Тебя спрашивали. По виду — рвань, но не простая: одеты в чистое, а глаза каторжные. Я такие глаза на Кавказе видал у абреков. Спрашивали, не объявился ли доктор Дмитриев, не писал ли, не ждут ли его. Я говорю: ничего не знаю, уехал доктор на войну, и поминай как звали. Тогда старший дает мне пять рублей и говорит: как объявится — в тот же день оставишь записку. И адрес назвал: Таиров переулок, трактир, спросить буфетчика Лукьяна, ему в руки. Мол, еще пять рублей получишь.

— Таиров переулок, — повторил я. Он за Сенной, место из тех, куда приличный человек не пойдет.

— Он самый. Я пятерку взял, чтоб не сомневались, а записки, сам понимаешь, никакой не будет. — Николай посмотрел мне в лицо. — Ты только скажи, Вадим: это по старым твоим делам или по новым? Мне знать не надо, что за дела. Мне надо знать, ждать их обратно или нет.

— Не знаю, Николай Степанович. Честно — не знаю. Но узнаю.