Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов") (СИ) - Грез Регина - Страница 3

Барановский со скользкой улыбочкой погладил мою коленку под столиком. Вот противная гадина! Я в долгу не осталась:

— А милейшая Вига не будет против нашей нежной дружбы?

Романтический запал писаря-хироманта тотчас испарился, дальше мы общались исключительно в деловом тоне и пришли к взаимовыгодному соглашению: я подробно рассказываю Стефану о будущем, которое мне известно, а Барановский помогает мне продержаться в этом печальном прошлом до наступления благоприятного дня, чтобы провести обряд, способный вернуть меня в двадцать первый век.

А какие еще варианты? От мысли, что абсурдная ситуация со мной происходит наяву, опять ныли виски и голова предательски кружилась.

Барановский плотно позавтракал аккуратными бутербродиками с ветчиной, допил свой кофе, и мы поехали дальше. Он планировал поселить меня у знакомого портного, потому что ревнивая супруга ни за что не позволит «пригожей пани» остаться в доме даже на правах прислуги.

О том, чтобы выдать меня за любимую племянницу тоже не могло быть и речи. Вся родословная Стефана давно под пристальным наблюдением Виги, да и мне не хотелось цапаться с ревнивой полькой сомнительной юности.

Других забот полно, вот, например, по словам Барановского мне нужны новые документы, а где же их взять? Без приличного здешнего паспорта меня еще чего доброго примут за шпионку, а так хотелось бы тихонечко отсидеться два- три месяца, не попадаясь никакому злу на глаза и так же тихо себе вернуться обратно, в родную школу, к детишкам.

— Бумаги я вам попробую оформить, есть кое-какие связи. Скажем, что у вас украли чемодан на вокзале, обычное дело, - утешал хиромант. - Имя можно ваше оставить, оно звучит вполне по-польски, а фамилию… Вороновская, пожалуй, будет лучше.

— А, может, сразу Воронцова? - не удержалась я от ехидства. - В честь вашей богатенькой бабушки!

— Жаль, что именно вы свалились на мою бедную голову, со своей-то старушкой я бы нашел о чем поговорить! Уж она бы мне поведала тайну своего клада, порадовала потомка. Хе-хех!

Мы проехали примерно половину дороги, по словам Стефана, как его машина вдруг зафырчала, заглохла и остановилась. Я не удивлена. Напротив, было любопытно, как эта миленькая игрушка вообще продержалась так долго.

Стефан выбрался из тесного салона и полез под капот, а через некоторое время до меня донеслись громкие ругательные слова, смысл которых я даже начала понимать. Еще примерно десять минут он возился со своим «мустангом», а мне надоело кусать пальцы в тяжких раздумьях, и я тоже вышла подышать на природе, оценить пейзаж, смахнуть с глаз подступающие слезы.

Потом мой незадачливый собеседник вдруг заявил, что ничего не понимает в поломке и ему требуется компетентная помощь опытного водителя. А для этого нужно всего-то, чтобы я помахала рукой и улыбнулась проезжающей мимо машине. Она, конечно, сразу же остановится при виде милой пани, оказавшейся в беде, и нам помогут завести чудо техники.

— Может, мне еще вприсядку прикажете станцевать? - грустно съязвила я. - Эх, яблочко, да куда катишься, если в Познань попадешь, не воротишься…

— Вряд ли вы способны на танцы в такой узкой юбке, - сально улыбнулся поляк.

Ах, ты чёрт старый! Успел уже все разглядеть, и блузочку мою белую и серую строгую юбку школьной учительницы. Тянет выругаться.

— Сами тормозите помощников, я вам в служанки не нанималась!

А потом я увидела их… По дороге к нам приближался высокий длинный грузовик. За рулем находился человек в серой пилотке, а в кузове, держа между колен ружья или винтовки - не знаю, как сказать правильно, рядами сидели солдаты в куртках грязно-серого цвета. И все эти немецкие солдаты сейчас смотрели на меня.

Покрываясь липким холодным потом, я нырнула обратно в автомобильчик Барановского, вдруг почему-то показалось, что машина остановится, меня схватят и поведут на расстрел. А если буду кричать что-то про Нюрнбергский процесс, сочтут идиоткой и крепко поколотят перед смертью.

Я сжалась в комочек и только слышала, как затравленно бьется сердце, грозясь выпрыгнуть из груди, да неистово стучат зубы. А тут еще горе-маг суетится рядом.

— Пани Ася! Вам плохо? Пани Ася, что с вами? Уже скажите что-нибудь внятное!

Барановский раздраженно тряс меня за плечо и сквозь зубы шипел новые ругательства, которые я уже не воспринимала. С трудом разлепив пересохшие губы я только пробормотала невнятно:

— Пожалуйста, верните меня домой, я боюсь, я тут не хочу- не могу оставаться.

Мне кажется лишь в тот момент, когда я в реальности увидела людей в немецкой форме, окончательно поняла, насколько же я «попала» и мне стало очень-очень страшно.

В голове моментально пронеслись кадры из советских фильмов о Великой Отечественной Войне, эпизоды из множества прочитанных книг о немыслимых зверствах фашистов. И вот теперь я в самом эпицентре этого сурового времени, хотя…

Какой там эпицентр, на СССР они нападут еще только через месяц, Барановский сказал, что сегодня двадцать второе мая, а значит впереди четыре года войны и множество жертв.

Меня трясло, у меня никак не укладывалось в голове, что теперь именно я должна делать - куда-то бежать, кого-то предупреждать, спасать… Могу я что-нибудь изменить? Как мне отменить войну? Этот вопрос немилосердно сверлил мозг, вызывая панику и отчаяние.

А чертов астролог, будь он неладен, орет что-то в ухо, а я не могу слов разобрать, я его даже почти не вижу из-за отчаяния. Стефан сел рядом со мной и наконец замолчал. А я размазала по опухшему лицу слезы и тихо спросила:

— Как нам быстрее попасть в город? Неужели будем тут до ночи сидеть, а дальше что? Почему вы сами не помашете рукой и не остановите сердобольного соотечественника?

Поляк обреченно пожал плечами.

— Бесполезно. Никто не остановится, чтобы подсобить жалкому писарю на его развалюхе.

Меня охватила злость.

— У вас тут нормальные люди вообще перевелись?

— Все боятся, пани, а здесь, на дороге чаще всего встречаются немецкие машины.

Он вдруг с надеждой заглянул мне в глаза:

— Драгоценная пани Ася! Просто выйдите и встаньте рядом, кто-нибудь непременно захочет помочь привлекательной девушке.

Невыносимо противно слышать писклявый жалостливый голос - я решительно выбралась из "Пежо" и обратилась к Барановскому с единственной просьбой:

— Одолжите мне ваш пиджачок, что-то я озябла!

— Но сам-то я как же, пани… Имея очень хрупкое здоровье, должен блюсти порядок в одежде и режиме.

— Теперь понимаю, за что вас ваша Вига третирует, вы жуткий брюзга!

Стефан с кислой физиономией передал мне коричневый пиджак, и я с возмущением обнаружила, что под ним он был одет еще в шерстяной пуловер с треугольным вырезом, а внизу присутствовала рубашка со стоячим канцелярским воротничком. Я разглядела даже кусочек массивной золотой цепочки.

«А я трясусь от утренней прохлады и стресса временного перемещения!»

Закутавшись в мятый пиджак Барановского, я устало прислонилась к машине. Вид у меня был, наверно, пугающий - волосы растрепанные, лицо красное. Я хмуро смотрела в землю перед собой и пыталась угадать, кто сейчас едет в нашу сторону. Хоть бы гражданское лицо, хоть бы какой местный фермер!

А гул мотора раздавался все ближе… в-в-в-вжухх! Глянцево-черное авто со свистом проскочило мимо, и я выдохнула с облегчением. И даже нашла в себе силы с улыбкой глянуть на приунывшего писаря, скорчившегося над капотом своего древнего драндулета.

Стоп! Это маленькое «Пежо» только для меня «музейная редкость», а здесь и сейчас - чудо французского автопрома. Интересно, откуда у скромного писаря-астролога средства на прогрессивную технику? Владельцу завода успешное будущее предсказал? Надеюсь, тот был не еврей?

Наверно, я так и не убрала нервную улыбку с лица, когда рядом остановился длинный черный лимузин, ехавший следом за промелькнувшей машиной.

Отто. Оккупированная Польша. 1941 год