Баллада о павших драконах (ЛП) - Паркер Сара А. - Страница 38

Рейв напрягается, а затем отводит взгляд, когда из камина, словно распускающийся бутон, появляется огненная рука — Игнос шипит с алчным ликованием.

Готовый пировать.

— Zist av shún… (Прижги их…)

Роан отпрыгивает в сторону как раз вовремя, чтобы избежать руки, тянущейся ко мне, и пять обжигающих пальцев прижимаются к моим ранам.

По одному на каждую.

Я стискиваю зубы, терпя прижигающую боль и запах жареной плоти… обе эти вещи когда-то ставили меня на колени, преследуемые воспоминаниями о том, как Пах кромсал меня в клочья, приказывая взять под контроль.

Как только я окончательно запечатан, я уговариваю Игноса отступить обратно в камин и струйкой уйти в дымоход, высасывая из комнаты все тепло, пока оба брата эвакуируются, оставляя всё, кроме выпивки.

Холодный свет идет Рейв. Он заставляет её глаза выделяться, словно драгоценные камни, а суровые тени подчеркивают её яростно-величественные черты. Такая красота вскружит голову кому угодно и оставит после себя шлейф разбитых сердец, а она носит её так, словно даже не осознает.

— Ты ошеломительна, — говорю я.

Между её бровей пролегает едва заметная складка. В остальном она неподвижна.

— Я говорил тебе об этом недостаточно. Я жалел об этом каждый дей на протяжении более ста фаз.

Ответа нет.

Входная дверь щелкает, закрываясь, и, несмотря на ледяное молчание Рейв, что-то внутри меня отпускает, позволяя расслабиться в нашей общей атмосфере. Это чувство заставляет меня желать прислониться к ложу с ней, прижатой к моей груди, закрыть глаза и забыть обо всем, что не существует в этой комнате.

Только она выглядит скорее склонной к кровавой резне, чем к тому, чтобы позволить мне заключить её в объятия.

Вздохнув, я тянусь к глиняной чаше и переставляю её на пустой табурет рядом, окуная ткань в воду. Я начинаю протирать грудь и руки, наклоняясь, чтобы снова намочить ткань и выжать грязь.

Только когда Рейв опускается на колени между моих раздвинутых ног, одним быстрым движением лишая меня дыхания и перехватывая руку, я осознаю, что дрожу.

Я прочищаю горло, пока она высвобождает мои пальцы из ткани и забирает её у меня. Она замирает, когда проводит тканью по моей ключице, дугой по грудине — её глаза словно куски льда.

Движения… нежные.

Моя кожа покрывается мурашками от каждого медленного движения.

— Ты никогда не купала меня раньше… — Как и не видел, чтобы она двигалась так мягко и медленно; такой контраст с её взрывной энергией.

Что-то мелькает в её глазах.

Она снова погружает ткань в воду, прежде чем поднять её к моей правой грудной мышце. — Ты всё ещё хочешь нас, Каан?

Хотя её слова столь же непреклонны, как выражение лица, мой ответ тепл. Мгновенен.

— Всегда.

Её ресницы вздрагивают, рука замирает, когда наши взгляды сталкиваются, и мое сердце сжимается с такой силой, будто его только что пронзил клинок. — Ты и я. Не Эллюин. Я.

— Всегда, — повторяю я всей душой.

Она разрывает зрительный контакт и продолжает водить тканью по моей груди. — Тогда мне нужно прояснить одну вещь. — Она снова окунает ткань, глаза сосредоточены на деле. — Если ты умрешь, я не буду тихо утопать в скорби.

В груди, прямо под тканью, трущей левую мышцу, возникает давящее ощущение. — Лунный свет…

— Я не стану просто принимать твое отсутствие как залог привилегии обладания тобой, и не буду вести себя с той же милосердной выдержкой, которой обладаешь ты, — выпаливает она с царственной стойкостью, окуная ткань. Она выкручивает её с такой силой, что костяшки пальцев белеют. — Я разнесу этот мир, чтобы отомстить за твою смерть, Каан Вейгор.

Эгоистичная часть меня почти умоляет её повторить это, снова и снова, пока слова не станут реальностью.

Комната теряет всё тепло, заставляя волоски на моих руках встать дыбом, несмотря на скользящую по ним ткань.

— Мое имя станет проклятием, которое люди не осмелятся шептать, чтобы не навлечь меня на себя, словно бешеного зверя, охотящегося за местью, — рычит она с диким оттенком, от которого у меня встают дыбом волосы на загривке. — Я буду пировать на плоти любого, кто осмелится прошептать дурное слово в твой адрес…

Я перехватываю её запястье одной рукой, подбородок — другой, поворачивая голову так, чтобы видеть её глаза. Хмурюсь при виде её зрачков — частично расширенных и усыпанных искрами света. Но когда я смотрю, они сужаются, блеск поглощается так быстро, что я сомневаюсь, видел ли его вообще. — Я же говорил тебе, Лунный свет. Месть — самое одинокое божество из всех. — Мой голос смягчается, понижаясь. — Я думал, ты уже должна была это понять.

— Я медленно учусь, — парирует она, и я приподнимаю бровь. — К тому же, это предостережение, чтобы ты не делал ничего глупого. Например, не бросался под шквал игл, предназначенных для того, чтобы покалечить меня.

А.

Я смотрю на свои израненные руки, уверенный: если бы она знала, сколько жизней ими отнял — сколько шей сломал и перерезал, — она бы меньше беспокоилась о моем благополучии. По правде говоря, есть только две раны, которые я не переживу:

Потеря моего разозленного дракона, который сейчас топчет веса неба.

Или потеря её.

Её дыхание перехватывает, когда я беру её руку в свою, притягиваю ближе и целую её запястье. — С глубочайшим уважением, — шепчу я со сладостью колыбельной, глядя на неё, — тебе было бы легче заставить мир вращаться, чем убедить меня ставить свою жизнь выше твоей.

Её губы обнажают зубы, несомненно, готовясь выпустить в меня поток огненных слов. Но я не хочу её желчи. Не сейчас.

Я осторожно разжимаю её пальцы на ткани. Хотя её брови хмурятся, она ослабляет хватку. — Что ты…

— Ты говоришь, что медленно учишься, но я-то знаю другое. — Я окунаю ткань, отжимаю лишнее, затем стираю кровь, запекшуюся вокруг тонкого пореза на её щеке — всё её тело напрягается.

Она сглатывает, наблюдая за мной с яростной точностью, следующие слова звучат хрипло. — Просвети меня.

— Когда ты впервые прибыла в Домм, ты плохо владела языком Булдера, несмотря на то, что слышала его громко и четко. — Я снова окунаю ткань, отжимаю её, затем начинаю стирать сажу и брызги крови с её лба и носа. — Не имея причин ставить его в приоритет, ты тратила время на совершенствование других песен, которые считались более полезными, учитывая твое прежнее место жительства. — Я протираю кожу между её сдвинутыми бровями, разглаживая их, затем провожу тканью по её щеке. — Поэтому я давал тебе уроки.

Что-то мерцает в её глазах, направленных мимо меня, в окно. — Уроки…

— Да. Ты страдала от… состояния (бремя Эфирного камня), поэтому мы работали над командами малого масштаба, которые не утомляли бы тебя.

Я провожу тканью по изящной линии её шеи, стирая еще больше полос и пятен крови. И хотя она всё ещё бездумно смотрит за мою спину, она всё же наклоняет голову, открывая доступ к загрязнениям.

Монументальная победа, на которую я боюсь обратить внимание, чтобы она не сбежала.

— Несмотря на трудности, то, на что у меня уходили фазы, ты усваивала за считанные деи. Булдер был глиной в твоих руках.

Прямо как я.

Я снова окунаю ткань, затем начинаю протирать другую щеку. — Ты намного умнее, чем думаешь. Безусловно, достаточно умна, чтобы понять, что этот спор ни к чему не приведет.

Чтобы смягчить удар, я наклоняюсь вперед и осмеливаюсь едва коснуться губами её виска. Когда я отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза, я вижу, как её веки медленно опускаются.

Смягчение её жесткой внешней оболочки.

Не в силах сдержать маленькую улыбку, дергающую мои губы, я убираю её волосы с плеча, чтобы протереть шею сбоку…

— Ты ошибаешься.

Началось. — В чем же, Лунный свет?

— Ты называешь меня способной ученицей, но если бы это было так, я бы не делала этого. — Она тянется вверх, расстегивает плащ и сбрасывает его с плеч, обнажая тонкую черную рубашку, застегнутую до ключиц.

Мое сердце останавливается.