Баллада о павших драконах (ЛП) - Паркер Сара А. - Страница 3

Учитывая нынешнее положение дел, проживание любого воспоминания после того, как Эллюин ушла в Аритию, могло столкнуть меня в пропасть.

Откидываю голову на спинку кресла и закрываю глаза, чувствуя, как Борг надвигается, словно липкое облако, обвивающее меня. Руки касаются плеч, шеи, затем челюсти, пальцы расползаются по щекам.

Наконец, он находит равновесие.

Раздается далекий циклонический звук открывающегося рта, дышащий такой интенсивностью, что он перекрывает глухой стук моего сердца. Затем следует ощущение погружения, словно холодный язык скользит вниз по горлу, проталкиваясь сквозь мои физические слои.

Сквозь волокна моей души.

Все равно давит… наконец, изгибаясь в форме крюка, достаточно свирепого, чтобы содрать с меня кожу изнутри.

Сжимаю в кулак особенно болезненное воспоминание, гнездящееся в углях моих вулканических внутренностей, поднимаю его и заставляю зацепиться за крюк. Борг гудит от восторга, вытягивая его вверх с постоянным усилием…

— Он ведь еще совсем малыш! — Голос Махми звучит так громко и горестно, что сердце пронзает боль. — Прошу, Остерн! Прошу, помилуй…

— Уведите ее обратно в Крепость! — рычит Пахпи через плечо. Его огромная ладонь сжимает мое предплечье так сильно, что кость, кажется, вот-вот хрустнет. Он мчится через двор, волоча меня за собой. На каждый его шаг мне приходится делать четыре быстрых, спотыкающихся.

Стражники бросаются к Махми, несмотря на ее большой, раздутый живот, и тащат обратно тем же путем, которым мы пришли.

Она выкрикивает мое имя — голос ее срывается на хрип и обрывается, когда двери с грохотом захлопываются, разделяя нас.

Дракон Пахпи кружит над головой, достаточно низко, чтобы возмутить воздух и засыпать мне глаза песком.

Я морщусь, часто-часто моргаю, пытаясь сдержать слезы. Если получится перестать плакать, может, мне позволят убежать обратно к Махми и убедиться, что она в порядке.

Но слезы не останавливаются. Как бы я ни старался, они текут и текут.

Мы покидаем двор, проходим под извилистыми деревьями, спускаемся по неровным ступеням, а я изо всех сил стараюсь поспеть за ним.

Ноги наконец подкашиваются.

Обожженная земля сдирает кожу с колен и бедер, оставляя кровавый след. Словно один из моих глиняных маркеров, размазанный по пергаменту.

К тому времени, как Пахпи отпускает мою руку и вырастает передо мной, словно башня, я уже сбит в кровь и каждое движение причиняет жгучую боль. Пытаясь отползти назад, нащупываю рукой край чего-то, и сердце испуганно подпрыгивает.

Оглядываюсь на отверстие позади — темная глотка, словно готовая проглотить…

Теплая влага разливается в штанах.

— Посмотри на меня, Каан.

Я вытираю слезы, чтобы лучше видеть Пахпи. Солнце полыхает у него за спиной, превращая его в гневный силуэт.

Темные волосы убраны под бронзовую корону, которая покоится чуть выше глубоких морщин, прорезавших лоб между суровыми глазами. Мой взгляд скользит к трем бусинам, свисающим с его уха…

Красная.

Коричневая.

Прозрачная.

Мой подбородок дрожит, когда я смотрю на оранжевую кружку в его кулаке, вылепленную моими собственными руками. Без помощи Булдера.

Пахпи вечно велит мне: «Вылепи это, вылепи то! Лепи, лепи, лепи!» Но вещи, которые я ему даю, никогда не бывают достаточно хороши, потому что слова застревают у меня на языке. Зато руки меня слушаются. Я думал: если сделаю что-то идеальное, он будет счастлив.

Я всего лишь хотел улыбки…

— Почему ты плачешь?

Потому что мое сердце болит.

Потому что я работал над этой кружкой целые Деи, а он смотрит на нее так же, как сейчас на меня. Словно разочарован.

Я снова вытираю глаза. — Я н-н-не знаю…

— Это потому, что я задел твои чувства?

Я бросаю взгляд на кружку в его руке, а затем перевожу взгляд на большие коричневые сапоги Пахпи. На них смотреть легче, чем на его сердитое лицо.

— У тебя слишком мягкое сердце, Каан. Прямо как у твоей матушки. И как эта кружка.

Он сжимает кулак.

ХРУСТЬ.

Осколки керамики осыпаются на землю, как раздробленные кусочки моего сердца.

Я глотаю рыдание, но оно обжигает горло. Словно я проглотил солнце.

— Знаю, ты считаешь, что я суров с тобой — твой дед был суров со мной тоже, — но ты забываешь, что ты сын короля, рожденный с изъянами, которые могут запятнать наследие Вейгоров.

Слова вылетают, как драконий рык — тяжелые и ранящие.

Пахпи приседает; его красная кожаная куртка для верховой езды натягивается на широких плечах, когда он указывает на осколки. — Время, которое ты потратил на лепку этого подарка, следовало потратить на борьбу с заиканием. На то, чтобы стать тем, кто достоин короны, которую носитВейгорс тех самых фаз, когда наш предок впервые оседлал Саберсайта.

Я разглядываю корону у него на голове. Все эти острые зубья, вонзающиеся в небо.

Как сказать ему, что я не хочу быть ее достойным? Что я просто хочу быть достоин объятий или улыбки.

Его улыбки.

Лицо его смягчается. Но потом он замечает две бусины, которые Махми вплетала мне в волосы с тех пор, как я впервые услышал песни Игноса

и Булдера… хотя я не слышал Клода иРейн, как надеялся Пахпи.

Его верхняя губа дергается. — Покажи мне то, чем я смогу гордиться, или тебе лучше стать слугой.

Он толкает меня.

Хотя я был готов, это не мешает животу сжаться так сильно, что меня чуть не выворачивает, когда я лечу назад, в темноту.

Я врезаюсь в землю так сильно, что дыхание перехватывает. В ушах звенит, голова становится легкой. Я делаю судорожный вдох, чувствуя новую боль в груди — словно внутри что-то сломалось и теперь впивается в важные органы.

Я смотрю вверх, на свет — круглый и бледный, словно луна Мунплюм…

Пахпи склоняется над краем. Напрягая мышцы шеи, он произносит фразу, которую я никогда не мог произнести правильно, сколько бы раз он ни бросал меня в эту яму.

Булдер содрогается вокруг меня, а затем с лязгом смыкается, запирая в темноте — такой горячей и плотной, что перехватывает дыхание. Но я успеваю выкрикнуть команду, заикаясь. Это лишь заставляет Булдера разлететься на куски, которые обрушиваются мне на голову, едва не раздавив. Я пытаюсь снова, но земля и обломки камня засыпают меня так плотно, что я едва могу пошевелиться.

Страх в груди берет верх.

Я кричу, плачу, царапаю когтями неровную тьму. Молю Булдера услышать мои сбивчивые слова. Но это не помогает. Как и всегда.

Потому что мои слова не работают как надо.

Потому что я не «три-бусина», как Пахпи.

Потому что я слаб, мягкосердечен, бесполезен…

Борг прекращает пить, ослабляя хватку. Словно подсек рыбу за брюхо, а затем выпустил обратно в Лофф, несмотря на то, что внутренности висят наружу.

Я хватаю ртом воздух, широко открыв глаза, пока воспоминание скользит вниз и сворачивается кольцами внутри, судорожно оглядываясь. Уверяю себя, что не заперт под землей, пытаясь вырваться на воображаемом заикании. Что я в своем номере, где в безопасности и один, если не считать моего прожорливого духа.

Борг отлетает назад с протяжным стоном.

— Бедный милый мальчик, — цедит он, оседая туманной подушкой сытого восторга. — Это было та-а-ак вку-у-усно.

Дрожащими руками наливаю себе еще полстакана, опрокидываю в себя и с грохотом ставлю на стол.

— Рад, что тебе хватило, — рычу я, подаваясь вперед и массируя глаза. — Роан?

— Мои братья, обитающие в темнице Ботайма, поговорили с ним.

Позвоночник вытягивается в струну.

— Что значит «чертова темница»?

— Не убивай гонца, — гудит он, гораздо медленнее, чем мне хотелось бы. — Роан сожалеет, что вынужден сообщить: он — и это прямая цитата — «облажался и предстанет перед Советом трех по обвинению в краже Книги Пустоты».

Сердце падает так стремительно, что голова идет кругом.

— Когда?

— Через три Дея, — тянет Борг, зевая. Он уменьшается до тонкой нити тумана и без лишних слов втягивается во флакон. Оставляя меня наедине с тишиной.