Баллада о павших драконах (ЛП) - Паркер Сара А. - Страница 129

Хотя эти слова бьют, они притупляются. Они бессильны перед листами брони, смыкающимися над моим сердцем; моя собственная боль становится крошечной, молчаливой вещью на фоне мук Каана и знания о том, что наша дочь страдает в моей камере. Возможно, переживает свои последние мгновения без нас рядом, готовых крепко обнять её.

Утешить её.

— Последняя запись — и она отличная, — Аркин поднимает книгу, машет ей, а затем опускает взгляд, чтобы прочитать прямо со страницы: — «Я слышала от одного из его верных помощников, что в этот восход на драконе прибыла Кровавая Лента. Если она здесь для того, чтобы проверить кровь моего детёныша после моих родов, отцовская линия не потянется в сторону Тирота. Она потянется на север — к Каану».

Ещё один глухой рёв.

Ещё один скрежет, когда кресло Каана содрогается и скребёт по полу.

— Любопытно, — задумчиво произносит Аркин. — Наводит на мысль, что Тирот не так слеп, как вы оба думали. А теперь заткнись на этот последний кусочек. Он хорош. — Ещё одно драматичное прокашливание, прежде чем он продолжает: — «Я хочу свернуться калачиком подле Слаты — быть с ней, пока у меня идут схватки, — но я едва могу двигаться сама. Я почти прикована к этому ложу, где умерли Мах и Пах. Где я делала вид, будто зачинаю детёныша, который уже был посеян внутри меня…»

Звуки, издаваемые Кааном, становятся настолько оглушительными, что почти заглушают голос Аркина.

Аркин вздыхает, наклоняя голову набок, и смотрит на Каана глазами, зажжёнными огнём тысячи языков пламени.

— Ну почему ты обязан всё испортить?

За вопросом следует шипение голодных слов, выхватывающее струю пламени из джунглей подсвечников и привязывающее её к руке Аркина. А затем он начинает хлыст-хлыст-хлестать руки, грудь и плечи Каана; движения его становятся всё более свирепыми, удары наносятся с диким азартом.

Красивая кожа Каана сдирается после каждого кровожадного удара, наполняя пещеру запахом палёной плоти, а его рёв превращается в изувеченный крик — что-то в его глазах и искажении лица заставляет меня представить его куда более молодым. Ребёнком, которого рвут на части языки пламени Паха, у которого не было любви. Только боль.

Звук, который издаю я, принадлежит скорее зверю, чем фейри. Всемогущий вопль, вырванный из самой глубины моего болящего сердца, сливается с отблесками чего-то, напоминающего пламя древнего, ледяного зверя.

Аркин замирает, тяжело дыша, и смотрит на меня из-под капюшона; его зрачки настолько расширены, что вся краснота почти исчезла из его глаз.

— Ты никогда не издавала таких звуков ради меня.

— Ты прекратишь, — рычу я — зазубренный срез голоса звучит непривычно для моих ушей.

Он усмехается. Заносит руку назад—

— ТЫ. ПРЕКРАТИШЬ.

Вокруг нас гора содрогается. Даже плеть пламени в руке Аркина, кажется, извивается, когда он замирает, наблюдая за мной с кипящей интенсивностью.

— Ты прекратишь причинять ему боль, и я дам тебе всё что угодно.

Каан всхлипывает сквозь стон, каким-то образом ещё более мучительный, чем звуки, которые он издавал, когда плеть сдирала его плоть.

Я не позволяю этому проникнуть внутрь.

Он всегда будет ставить меня на первое место. И хотя я уважаю это всем сердцем, настала моя очередь быть сильной ради него.

Аркин сглатывает, пуская слюни, его любопытство становится острым и глубоко царапает.

— Ты знаешь, что есть лишь одна вещь, которой я жажду, Огненный Жаворонок…

Чтобы я сражалась ради него.

Горела ради него.

— Я знаю.

— Ты отдашься мне добровольно? Покажешь зрелище, затмевающее всё остальное?

И снова кресло Каана скребёт по полу, глухой звук моего имени долетает до меня снова и снова. Краем глаза я вижу, как он пытается привлечь моё внимание. Заставить меня посмотреть на него.

Я этого не делаю.

Есть только один способ выиграть время для того, чтобы сделать необходимое, не давая Аркину разорвать самуца, которого я люблю, — выплёскивая на него свою кровожадность, пока ничего не останется, — и этот способ: развлекать его. Занять его руки и занять его разум его другой одержимостью.

Я.

Я выравниваю выражение лица. Собираюсь с духом, прежде чем осмелиться заговорить снова.

— Да, Аркин. Я твоя. — Эти слова — пепел во рту, но они производят желаемый эффект: глаза Аркина расширяются от сладострастного ликования. — Бери всё, что тебе нужно, а потом я станцую для тебя в Ямах. Устрою им зрелище, какого они ещё никогда не видели.

Каан рвёт и мечет.

Запрокинув голову, Аркин с наслаждением втягивает воздух полными лёгкими через свой крючковатый, оплавленный нос, торчащий из темноты капюшона, а затем резко прижимает подбородок к груди. Когда он снова смотрит на меня, вся краснота исчезла из его глаз.

— Расчистите стол!

Я укрощаю дикий стук своего сердца, пока фигуры в мантиях и масках спешно высыпают из окружающей темноты, убирая с гигантской плиты наворованные вещи Аркина и остатки нашего нетронутого пира. Меня ссаживают с кресла со всеми мерами предосторожности, подобающими той, кто только что наполовину растерзала отряд конвоиров, и опутывают охапкой цепей, прежде чем перенести на стол, откинуть назад и уложить на него.

Взгляд Каана обжигает мой бок, его глухие звуки причиняют мне куда большую боль, чем я когда-либо позволю ему узнать.

Мне приходит в голову, что он, возможно, думает, будто сейчас увидит, как его брат овладеет мной. Но по сей деи Аркин не позволил себе в отношении меня никаких сексуальных вольностей, хотя и забрал почти всё остальное.

Нет. Для Короля-падальщика секс — это не близость.

Он жаждет совсем не этого.

Стражники заканчивают привязывать меня к столу и отступают обратно в тени, пока Аркин щёлкает крышкой своего медного вельда, высвобождая огненный шар, который он собирает в свою когтистую руку с несколькими шипящими, обжигающими словами. Ещё один щелчок — и он прячет инструмент в карман, бережно баюкая голодное пламя, которое бурлит в его руке, точно шар расплавленного камня, озаряя его лицо, иначе скрытое под капюшоном.

Озаряя его дикую улыбку, которая натягивает самые плотные участки его сплавленной щеки.

Он перекатывает голову, дышит глубоко и ровно, пока в его глазах выковывается ещё больше огня. Обжигающее обещание того, что грядёт.

Я закаляю своё сердце, прежде чем наконец повернуть голову вбок и встретиться с вулканическим взглядом Каана. Пытаюсь не взорваться под ним изнутри.

— Закрой глаза, — говорю я, и моё сердце сжимается. Затем громче, настойчивее, отчаянно пытаясь пробиться сквозь его ревущие метания: — Каан, пожалуйста.

Он замирает, издавая звук, так похожий на стон умирающего дракона, прежде чем зажмуриться; слёзы, соскальзывающие по его щекам, разрывают моё сердце пополам.

Я устремляю взгляд в тени наверху — туда, где, как я знаю, гнездится тварь Аркина, готовясь насладиться зрелищем. В темноту, в которой я раньше скрывалась.

Не в этот раз.

В этот раз я закрываю глаза и ухожу в себя.

Я высекаю гигантскую полынью в ледяной корке на поверхности моего озера — достаточно большую, чтобы поглотить комок связанного страха, который я отказываюсь признавать, но не раньше, чем первая полоса пламени проносится по моей руке, покрывая плоть волдырями так, словно это должно подготовить меня к пылающим ямам, в которые мне предстоит вернуться.

Чтобы сражаться посреди них.

Я каменею, смутно сознавая удушливый рёв Каана, пока сжимаюсь, дёргаюсь и содрогаюсь вслед за плавящимся следом — вонь палёного мяса становится всё гуще.

Всё тошнотворнее.

Всё это время я продолжаю запихивать, запихивать, запихивать свой страх подальше —

Сгинул.

Я следую за ним на расстоянии. Тихо плыву вниз, в самые глубокие, самые тёмные свои глубины — мимо рассекающей воду серебристой сущности, к которой я не смею повернуться, — и извлекаю морозное воспоминание, чтобы укрыться в нём. Воспоминание о крошечной снежной хижине, которую я выкопала для себя и Фэллон вскоре после того, как мы вырвались из этого места.