Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 53

Подпустили до редколесья. Ивняк выдохнул из себя цепь — белёсые фигуры в летнем, с автоматами поперёк груди, уверенные, что обход удался, — и «максим» встретил их с фланга, вдоль, кинжальным, как по коридору. Первая лента ушла вся. Пока Соломин вправлял вторую, из ивняка попробовали отвечать — на вспышку, вслепую; Клюев с запасной точки срезал это короткими. Вторая лента дошла до половины, и ивняк закончился как военная сила: те, кто мог, отползали руслом, и мы их не провожали — по руслу с мая смотрел пристрелянный номер два, и туда я дал ровно две очереди, для сведения.

К девяти утра атака захлебнулась. В лоб немец до траншей не дошёл — лёг перед проволокой и отполз; обход закончился в ивняке. Опорный пункт стоял как стоял.

У стрелков были потери — не такие, как могли быть, но были, и санитарные повозки ходили до полудня. У Недбайло зацепило одного — по касательной, в мякоть, санинструктор заштопал на месте. В моём взводе не было ни царапины. Опять повезло.

Комбат приехал к обеду — сам, верхом, с офицером из штаба полка. Обошёл позицию, постоял над ивняком, где сапёры уже делали своё дело, посмотрел на Гости, на секторы, на пристрелочные карточки, которые Калужский подавал по первому требованию, как официант.

— Кто увидел обход? — поинтересовался он.

— Наблюдатель взвода, красноармеец Калужский. Доложил запиской через… — я на секунду дрогнул, но отступать было некуда, — через принадлежность подвижную. Семь минут от обнаружения до открытия огня, время задокументировано.

— Через собаку, — перевёл комбат, который знал моё хозяйство не хуже описи. — Штатной связи не было?

— Штатную порвало налётом, товарищ майор. Связисты восстанавливали под огнём, восстановили к восьми десяти. Обход к тому времени уже лежал.

Комбат посмотрел на Векшина. Векшин стоял рядом с планшетом, и я ждал от него доклада по форме — сектора, плотности, расход.

— Товарищ майор, — произнёс Векшин вместо этого. — Я три месяца думал, что мне везёт с пулемётным взводом. Докладываю по итогам: это не везение. Это Довнар.

Комбат хмыкнул в сторону ивняка:

— Долго думали, капитан. Мне на это в своё время хватило одного телефонного аппарата. — Он подобрал поводья. — Представления пишите. На наблюдателя — отдельно.

Связисты пришли назавтра, и пришли, как я и ждал, за собакой.

Старшина связи полка был вежлив, официален и вооружён логикой:

— Средство связи, осуществившее передачу боевого донесения, подлежит учёту по линии связи. Положено нам.

— Принадлежность подвижная, — Пилипчук уже выкладывал акт, как выкладывают козырь, которого ждали всю игру, — для беспроводной передачи письменных распоряжений. По описи взвода. Кормится отходами. У вас в полку отходы найдутся, или довольствие запросите?

— Она донесение передала!

— Гусь вчера тревогу передал, — невозмутимо парировал Пилипчук. — Первым обстрел объявил, раньше сирены. Забирайте тогда обоих. Комплектом. Только предупреждаю: они врозь не служат.

Дальнейшее ведомства взяли на себя. Гусь вышел из-за хлева — он всегда выходил на казённый голос — и заорал на старшину с трёх шагов, по всей форме, с растопыркой. Абонент из будки поддержала: не залаяла даже, а высказалась, коротко и по существу, как дежурный по части. Старшина отступил на шаг, посмотрел на обоих, на акт, на меня.

— Вторая, — уточнил я сочувственно. — Первая была проводная, в феврале. Эта, выходит, беспроводная. Темпы у нас с вами хорошие, к концу войны договоримся.

И вот тут он меня удивил. Он не хлопнул планшетом и не помянул трибунал. Он постоял, пожевал губами и выдал, глядя куда-то между гусём и будкой:

— Аппараты ваши… трофейные. Мы их в сеть ставили — они работают лучше штатных, немец умеет, чего уж. Но по последней описи полка они как были «принадлежности», так и остались, никто переучесть не собрался. Так что забирайте. Не положено связи держать на балансе неизвестно что.

Аппараты вернулись к вечеру — тем же порядком, каким уходили: с описью, под роспись, вежливо. Оба. И колодка гринюковской работы, с гнёздами из гильз, с выжженными адресами, — её старшина принёс лично и поставил на стол сам, аккуратно совместив с четырьмя старыми вмятинками, будто она отсюда и не уходила.

Немецкого собеседника не было, но кухня и чердак ожили в ту же ночь. Первый звонок был, разумеется, со стороны кухни.

— Пулемётчик Федя у аппарата, — отозвался я, и слова легли в накатанную колею.

— Проверка линии, — солидно доложил Степаныч. — Интересуюсь: каша как? Не пригорела?

— Каша героическая. Триста двадцать порций уничтожено.

— Почему триста двадцать?

— Для достоверности, Степаныч. Круглым цифрам не верят.

Служба связи с того дня пошла двухканальная, и в обиходе роты установился порядок доклада, который Калужский, человек учёта, оформил даже интонационно.

— Абонент прибыл, — объявлял дежурный.

— Ответ есть?

— Есть: кость, записка и требование вернуть бачок.

Вечером я подошёл к стене — поправить фотографию, её вело от печного тепла. Баранчук смотрел из газетного растра поверх всех нас, торжественный, с ручками в руках, как с плугом, и позади него в вечности стоял дзот, которого давно не было, под Могилёвом, который был, есть и будет.

— Видал, Семён, как жить приходится? — поделился я вполголоса. — Собака депеши носит, гусь полком командует, а ты у нас теперь передовик полей на всю страну. Ничего. Кому-то же надо и в газете послужить.

Баранчук не возражал. Он никогда не возражал — он делал.

За стеной хрустела овсом Машка. В будке спала связь. Опись висела рядом с карточкой, на ладонь левее, и обе бумаги — врущая и честная — отлично уживались на одной стене, как оно на войне и заведено.

Живём.

Глава 28

В конце июня через посёлок пошли маршевые роты.

Шли они с севера на юг, по три-четыре в неделю, с ночёвкой у станции: пополнение, новенькое обмундирование, новенькие винтовки, лица — как у Соломина в марте. Куда шли, официально не объявлялось, а неофициально все знали: на юг, за Оскол, туда, где с мая гремело так, что даже сводки, при всей их выдержке, начинали подбирать слова.

Я в эти сводки старался не вслушиваться. Про лето сорок второго на юге я знал больше, чем положено сержанту, и знание это было того сорта, с которым ничего нельзя сделать — только конвертировать. Я и конвертировал: каждой ночующей роте наше хозяйство отгружало по мелочи — науку про кипяток, про портянки, про то, что окапываться надо в полный профиль даже на одну ночь. Брали не все. Но кто брал — тому, может, пригодится там, куда они шли.

Степаныч кормил проходящих сверх наряда, по своей норме. Кино им крутили, если ночёвка выпадала на вечер, — «Чапаева», какого же ещё. Психическую атаку маршевые смотрели, не дыша, и я не говорил им, что у них впереди своя.

С одной из рот вышел конфуз газетного происхождения. Их лейтенант, совсем мальчик, привёл ко мне троих своих пулемётчиков — «поучиться у того самого Довнара», — и все трое, войдя, посмотрели на меня с одинаковым вежливым разочарованием.

— А нам говорили… — начал один и осёкся.

— Что я другой, — помог я. — Здоровее и красивее. Видели карточку в газете?

— Так точно. У нас в роте вырезана, висит.

— Правильно висит. Это наш лучший пулемётчик, только он сейчас… на другом участке. А я при нём так, по хозяйственной части. Садитесь, буду показывать за него.

Показывал я им три часа — смену ствола, ленту на ощупь, пар из кожуха, — и ушли они довольные, и я был доволен тоже: пусть там, на юге, их учит красивый. Красивому веры больше, это я уже понял, а наука — она чья угодно, лишь бы работала.

С одной из этих рот и пришёл он.

Прибежал Соломин — с вытаращенными глазами и докладом, который у него, как всегда в волнении, вышел поперёк устава:

— Товарищ сержант, там вас старшина спрашивает! Настоящий!

— А мы тут все какие?