Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 46

— Это пересорт, — объяснил Пилипчук с той спокойной скорбью, с какой врачи называют диагноз. — Где-то сейчас стоит рота, у которой восемьдесят правых. И она нас ищет.

— Так найтись же надо!

— Надо. — Пилипчук покосился на меня. — Только она, может, на другом фронте стоит. Пересорт границ не знает.

Рота с правыми валенками нашлась ближе — во втором батальоне соседнего полка, и это выяснил Шилов за полдня, методом, о котором я не спрашивал. Дальше началась дипломатия. Ихний старшина, мужик со сложным лицом, сразу понял, что мы нуждаемся, и заломил сверху: меняю пару на пару, но с доплатой — ведро глицерина.

— Ведро, — повторил я. — Ты им что, полы мыть собрался? У тебя пулемётов на полведра.

— А запас?

— А совесть?

Сошлись на другом. Глицерина он не получил, а получил «Чапаева» — на два вечера, с аппаратом, с крутильщиками и с Калужским в роли механика. Фонд культурного имущества выдавался частям по согласованию, и согласование как раз стояло в его дворе — восемьдесят правых валенок.

Котелки без дужек ушли проще. Гринюк посмотрел на них, ушёл к себе в угол и к утру выдал полсотни дужек из телеграфной проволоки — гнутых об угол ящика, с ушками, одна к одной. Я держал готовый котелок в руке и вспоминал проволочные сошки под ДТ, сорок первый год и человека, который сейчас сидел в тыловом городке и ждал нашу бумагу.

— Школа-то Вяткина, — заметил я.

— Его, — подтвердил Гринюк и согнул следующую.

К вечеру рота была обута на обе ноги, соседний батальон учил наизусть психическую атаку, а Пилипчук подшивал акт обмена, качая головой.

— Ты уже не хозяйство ведёшь, — он полюбовался подписью. — Ты экономику.

— Экономика, — я забрал свой экземпляр, — это когда все обуты и никто не обморозился. Запиши определение, пригодится.

Через два дня пришёл лейтенант из гаубичного дивизиона — молодой, застенчивый, с планшетом, — и по тому, как он мялся у ворот, было видно: сам он ничего такого не хотел, его послали. Бумага у него была настоящая, с печатью: «Об изъятии из подразделений лошадей, годных к тяге, для доукомплектования артиллерийских частей». Фураж по всему фронту к концу зимы выгребли до дна, конский состав в артиллерии падал, а гаубицу на себе не покатаешь.

— У вас числится лошадь, — лейтенант заглянул в планшет, — не задействованная в обозе. При пулемётном взводе. Это нецелевое использование тягловой единицы.

Расчёт подтянулся к воротам весь, включая Абонента. Гусь вышел из-за хлева и встал во фланг. Обстановка складывалась не в пользу артиллерии, и лейтенант это чувствовал.

— Целевое, — не согласился я. — Пойдёмте, покажу цель.

Я показал ему сани. Гнёзда под колёса станка, упор под хобот, следы полозьев до самой огневой. Потом показал бумагу — и не одну.

Первой легла выписка из приказа по армии, того самого, февральского: «опыт применения пулемётных саней… распространить». Второй — акт испытания ручной тяги, подшитый Ремезом: конная тяга — шесть минут ровно, ефрейторская — одиннадцать двадцать, и вывод, который я зачитал вслух с выражением: «Лошадь заменяется тремя ефрейторами с потерей темпа, чести и махорки».

— Это официальный документ? — не поверил лейтенант.

— Утверждён командиром роты, — застенчиво шаркнул я новеньким валенком. — Смотрите, что выходит. Заберёте лошадь — встанут сани. Встанут сани — встанет опыт, одобренный к распространению приказом по армии. И получится, что дивизион ради одной тягловой единицы остановил армейский опыт. Я-то промолчу, но бумаги — они не молчат, у них работа такая.

Лейтенант смотрел на акт, и на лице у него шла борьба между разнарядкой и здравым смыслом.

— Мне без лошади возвращаться нельзя, — сознался он наконец.

Честный.

— А кто говорит — без лошади? Шилов!

— Тут, — отозвался Шилов из-за спины, где стоял всё это время.

— Лошадь есть?

Расчёт затих. Вопрос был исторический, и все, кроме новеньких, знали, что за ним следует.

— Ходит один, — Шилов сощурился, припоминая. — Битюг немецкий, тяжеловоз. В лесничестве стоит, за просекой. Обозные ихние бросили, когда драпали, — он в сугробе завяз, вытаскивать не стали. Лесник его выходил. Здоровый, как два Баранчука. Флегма.

— Чей?

— Был ихний. Теперь лесников. А по совести — ничей, лесник его прокормить не может, сам говорил.

Я повернулся к лейтенанту:

— Вот вам тягловая единица трофейного образца, вдвое сильнее моей. Оформим актом: принят от местного населения за вознаграждение. Вознаграждение — с вас: леснику овса мешок и сена, сколько увезёт. У артиллерии фураж есть, я знаю, вам под тягу выделяют.

— А если он в упряжь не пойдёт? Трофейный же, команд не знает.

— Команды у тяжеловоза простые: «но» и «тпру». Выучит за день, он же немец, у него орднунг.

Уходил лейтенант с адресом лесничества, копией акта и лицом человека, у которого всё внезапно получилось. Машка проводила его равнодушным взглядом и вернулась к сену.

Я постоял у денника. Второй раз за войну у меня забирали лошадь — первый раз река, теперь ведомство, — и первый раз я мог что-то сделать. Река была сильнее меня. Ведомство оказалось слабее бумаги.

Вечером Гринюк сидел у печки и резал из липового бруска лошадку. Вторую за войну. Первая уехала в письме под Могилёв, младшей.

— Кому? — поинтересовался Клюев.

— Никому. — Гринюк повернул заготовку к свету, снял стружку с гривы. — Эта так.

Готовую лошадку он прибил на другой день к передку саней, над упором, — маленькую, гривастую, грудью вперёд. Никто не спросил зачем. Все и так поняли: чтоб было по кому равняться.

Абонент тем временем вышла на полную мощность.

Клюев поставил ей маршруты за неделю. Изба, Баня, Сельсовет, Гости — четыре точки, и на каждую она ходила по своей нитке, выученной с одного прохода. Названия схватывала быстрее пополнения: новичок из мартовского прибытия, посланный Калужским «в Баню», понял команду по-своему, ушёл в деревенскую баню, просидел там час в ожидании неизвестно чего и получил от меня взыскание с формулировкой, которую Калужский занёс в журнал не дрогнув: «за неправильное обращение со средствами связи».

— А я-то думал, баня — это баня, — оправдывался новичок.

— Баня — это огневая точка. — Я показал ему схему. — А баня, которая баня, у нас называется «помывка». Учи топографию, боец: на войне половина слов не то, что они есть.

Донесения Калужский писал в размер капсулы — почерк у него для этого был создан. Кухня немедленно встроилась в документооборот: к любой записке, шедшей через двор Степаныча, добавлялась приписка кухонным карандашом. «Проверка линии — линия в порядке, обед в четырнадцать». «Наблюдаю дым за оврагом — дым вижу и я, это у меня каша, не паникуй». И вечное, как сама война: «Бачок верните».

Родился и служебный язык. Когда Соломин, дежуривший при огневой, крикнул в двор: «Где донесение с чердака?» — Шилов, наблюдавший, как Абонент у кухни решает задачу с костью, ответил, не оборачиваясь:

— Линия занята. Костью.

Единственным, кто не признал новую связь, остался гусь.

Гусь считал двор своей зоной ответственности и всякое движение через него — подотчётным. Абонента он пропускать отказывался принципиально: перехватывал на маршруте, орал, растопыривался и шёл крыльями вперёд. Абонент, собака служебная и воспитанная, гуся не трогала — она его обходила, теряя на манёвре время и достоинство.

Первым не выдержал Калужский. На моём столе появился рапорт — по всей форме, с полями:

«Докладываю: пост звукового охранения систематически препятствует работе беспроводной связи. Прошу разграничить зоны ответственности ведомств».

— Это ты серьёзно? — уточнил я.

— Это для истории, — с достоинством парировал Калужский. — Пусть лежит. Может, когда-нибудь кто-нибудь не поверит, что мы тут всерьёз воевали.

Гринюк решил вопрос по-своему: за вечер сшил из трофейного брезента сумку-шлейку, а на сумку присобачил дощечку с выжженной надписью: «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ». Абонент в сумке ходила гордо, как при погонах.