Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 26

— Ведро, — сказал он значительно.

— Вижу.

— С ведра всё началось.

Это была правда: с ведра в Могилёве началась его служба в расчёте. Ведро отдали Сане — для Машки, по описи вольнонаёмного состава.

К вечеру ворот стоял, цепь ходила, и первое поднятое ведро Гринюк вылил на снег, второе тоже, а третье понюхал, посмотрел на свет и понёс старухе — кипятить. А назавтра деревня истопила нам баню. Не мы просили — они решили, всем обществом, и отказаться было нельзя: отказ от бани здесь приравнивался к оскорблению действием.

Баня была по-чёрному, злая, с каменкой, от которой пар шёл такой, что Клюев с непривычки вышел в предбанник бегом и сидел там, дыша, как после атаки.

— Это как же в ней люди моются? — сказал он с уважением.

— Это ещё не пар, — утешил его дед, топивший баню. — Это я вас жалею. Пар будет, когда третью подкину.

Третью он подкинул. Про то, что было после третьей, скажу коротко: воевать стало легче, потому что бояться мы теперь умели меньше.

В предбаннике, пока одевались, дед Никанор присматривался к Шилову — долго, оценивающе, как к жеребцу на ярмарке.

— Этот у тебя, — сказал он мне наконец, — из каких будет?

— Из смоленских.

— Оно и видно. Веник мой куда дел, смоленский?

— Какой веник? — спросил Шилов голосом честного человека, и по этому голосу всё стало ясно даже Клюеву.

Веник — дубовый, довоенной вязки, висевший в предбаннике на почётном месте, — вернулся к вечеру. Вернулся не один: при нём была верёвочка и кусок хозяйственного мыла, происхождение которого я выяснять не стал. Дед осмотрел веник, мыло понюхал и вынес вердикт:

— Годен. Заходи париться, смоленский. Тебя учить надо, а битому учение впрок.

Комендатуру немцы бросили со всей обстановкой, и обстановку эту принимал, разумеется, Пилипчук.

Изба была просторная, бывшая читальня; на стене осталась рама от портрета, а под рамой — полка, и на полке, между пустой чернильницей и мотком шпагата, стоял он. Второй.

Полевой телефон, ящик деревянный, трубка на рычаге, ремень через плечо. Даже цветом — брат нашему.

Шилов увидел его раньше меня. Подошёл, тронул пальцем, покрутил ручку — внутри зажужжало, — и обернулся с выражением, с каким люди сообщают о рождении сына.

— Я же говорил. Должен быть.

— Провод, — сказал я вместо поздравлений.

— Провод по всей деревне висит, — Шилов повёл рукой, как хозяин угодий. — Они от комендатуры и до склада тянули, и до узла. Столбики стоят. Бери — не хочу.

— Вот и бери. Только сначала — бумага.

Пилипчук дописал в свой акт строку, не поморщившись: «Принадлежность для дистанционного управления пулемётным огнём, трофейная, вторая штука. Выдана расчёту для парной работы». Слово «парной» он вставил от себя и остался доволен: получалось очень по-товарищески.

Линию тянули до темноты. Первый аппарат встал на огневой — «максим» стоял у риги, на фланге, с видом на ту самую развилку, — а второй конец Шилов повёл через деревню, и я, занятый пристрелкой ориентиров, спохватился поздно. По всем соображениям службы второму аппарату полагалось стоять у Ремеза или хотя бы у меня в жилье. Обнаружился он на кухне.

Кухня стояла в проулке за читальней — батальонная, дымящая, Степанычева. И провод входил в неё под крышу так уверенно, будто его туда провели ещё при немцах.

— Шилов.

— А чего сразу Шилов. Ты сам говорил: мнению нужен собеседник. А с кем разговаривать? С Ремезом? С ним не разговаривать надо, с ним соглашаться. А кухня — она отвечает.

Крыть было нечем, и вечером состоялся первый в истории расчёта сеанс связи. Мороз к ночи взялся всерьёз, кожух перед сменой позиции надо было заправлять горячей водой, и я снял трубку и крутнул ручку. В трубке щёлкнуло, зашуршало, и голос Степаныча — настороженный, как у человека, к которому в дом позвонили впервые в жизни, — сказал:

— Кухня слушает. Кто говорит?

— Пулемётчик Федя у аппарата.

Пауза была длинная. Слышно было, как на том конце что-то кипит.

— Это как это? — спросил наконец Степаныч.

— Дистанционно, Степаныч. По принадлежности. Нам бы кипятку ведро, в кожух заправить. Клюев с ведром уже вышел.

— Так это… а чего, так можно было?

— Теперь можно. Теперь у нас с тобой прямой провод. Ты да я — вся сеть.

Кипяток Клюев принёс через десять минут, и ещё через пять кожух был заправлен, а «максим» готов к ночи, и ни один посыльный никуда не бегал. Расчёт стоял вокруг аппарата и смотрел на него с почтением, как на живого.

Ремез пришёл на следующий день. Постоял у аппарата. Поднял трубку, послушал, положил.

— Довнар. Связь предназначена для передачи приказов.

— Так точно. Вчера передан приказ о кипятке. Принято без искажений, исполнено в срок. Кожух подтвердит.

Ремез посмотрел на меня, на аппарат, на провод, уходящий в сторону кухни. Достал книжечку. Записал. Уже в дверях обернулся:

— Ведро.

— Что — ведро?

— Кипятку — ведро. А просить будут — по всей роте пойдёт. Смотрите у меня, связисты.

И вышел. А через час аппарат зазвонил сам — первый раз в жизни, и весь расчёт вздрогнул, как от близкого разрыва. Я снял трубку.

— Пулемётчик Федя у аппарата.

— Это кухня, — сказал Степаныч солидно, уже освоившись. — Интересуюсь: каша как? Не пригорела нынче? А то котёл новый, не обмятый.

Каша была как каша, о чём я и доложил. Степаныч удовлетворённо посопел и дал отбой. Клюев смотрел на меня во все глаза.

— Это он что же… просто так звонил?

— Это, Клюев, называется — проверка линии. Привыкай. Кухня теперь в сети навсегда.

Со складом фуража вышла история, за которую меня чуть не съел Пилипчук.

Склад немцы вывезти не успели — саней не хватило, — и в амбаре за комендатурой осталось овса и сена столько, что Машка, впервые туда заглянув, встала в дверях и долго не верила. По всем законам войны это был трофей, трофей принимал Пилипчук, и Пилипчук уже ходил вокруг амбара с карандашом и предвкушением.

А у деревни скотины осталось четыре коровы на все дворы — остальных немец съел ещё осенью, — и эти четыре стояли по хлевам на одной соломе с крыш. Солому с крыш деревня им уже скормила. Дальше по очереди шли сами крыши.

Староста, дед Никанор — тот самый, что топил нам баню, — про склад не просил. Он сделал хитрее: пришёл вечером «поглядеть на лошадь», долго хвалил Машку, потом сани, потом ворот на колодце, а потом вздохнул и сказал в сторону:

— Овса-то немец с нас же и брал. По дворам выгребал, под расписку. Расписки, если что, у баб целы.

И ушёл. Расписки у баб были целы. Это меняло дело полностью, о чём я и сообщил Пилипчуку.

— Смотри, что выходит. Овёс не немецкий. Овёс деревенский, взятый оккупантом незаконно, что подтверждается расписками. Мы не трофей делим. Мы возвращаем населению его законное имущество. Частично, — добавил я, потому что Пилипчук начал открывать рот. — Батальону — две трети, обозу нашему и Машке — довольствие, деревне — треть и сено с верхнего яруса. И на всё — акт. С распис­ками подшитыми.

— Это кто ж такой акт утвердит?

— Ремез. Ему деревня баню топила. Он теперь моральный должник, а долги Ремез платит.

Акт получился красивый — Калужский писал его час, с преамбулой: «Об возврате населению деревни Рожново фуража, изъятого оккупационными властями, согласно прилагаемых расписок в количестве одиннадцати штук». Ремез прочитал, поднял на меня глаза, снова прочитал.

— Довнар. Вы понимаете, что по этой бумаге выходит, будто немец у нас тут действовал незаконно, а мы — законно?

— Так точно. А разве не так?

Ремез думал секунды три. Потом утвердил.

Овёс возили на наших санях, и при каждой ездке при Машке состоял Саня — вёл под уздцы по улице с лицом человека, назначенного на большую должность. А наутро у нашего жилья стояли подшитые валенки — на всех в расчете, — и лежали варежки, штук восемь, разных, и среди них одна пара из того же рукава, что у Сани. Никто не признался, чья работа. Деревня умела оформлять благодарность без актов.