Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 17

— Сигары — на склад.

— Правильно, товарищ старшина, — согласился я. — Сигары — имущество. Я вам их сдам. Актом.

Он остановился. Слово «акт» на него действовало, как на лошадь «тпру».

— Зачем актом?

— Затем, что коробка приметная. Сегодня она у вас, завтра ею интересуется комбат. А по акту вы её приняли официально, за подписью ефрейтора. И вписано, за что.

— За что?

— За щит. К станку Соколова. У нас станок без щита.

— Щитов нет.

— Есть. У вас три «максима» разбитых лежат, я видел, как их с передовой везли. Тела в ремонт, станки в лом. Щиты никому не нужны, их первым делом снимают.

Старшина пожевал губами.

— Не положено.

— Так и сигары не положены. — Я достал лист, карандаш. — Пишу: «Акт. Сдана на склад роты коробка сигар трофейных, шестнадцать штук. Получен щит станковый, один». Число. Ваша подпись. Моя.

— Пятнадцать, — поправил Шилов из-за спины.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на потолок.

— Пятнадцать штук, — исправил я.

Старшина прочитал. Взял карандаш. Расписался, забрал сигары и ушёл, а лист остался у меня.

— А я хотел спереть, — признался Шилов с сожалением.

— Ты и спёр!

— Но одну же!

Пехота пошла дальше в тот же день, и мы за ней. Вправо от школы, через овраг, к следующей деревне. Деревня была на карте, а на земле её не было — печи и одна изба без крыши. Немцы отошли ночью.

Вечером Калужский потерял ложку. Не потерял — её у него взяли, и он это понимал, но сказать не мог, потому что не знал, кто.

— Шилов.

— Не я, — сказал он с той чистой обидой, которая бывает только у профессионала, когда его подозревают в мелочи. — Пехота. Они через нас проходили.

— Найдёшь?

— Уже.

Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя. Одну отдал Калужскому, вторую положил себе в мешок — про запас.

— А свою чего не отдал? — Калужский посмотрел на его голенище, откуда торчала алюминиевая, гнутая, с двумя буквами.

— Свою нельзя.

— Почему?

Шилов сел, вытянул ноги.

— Потому что она именная.

Калужский посмотрел на буквы. Прочитал: «Г. К.».

— Это чьё?

— Моё, — сказал Шилов.

Гринюк поднял голову от ленты, посмотрел на них двоих и опять опустил.

Через два дня мы добрались до Ельни. Немцы ушли. Город стоял чёрный, и по нему ходили наши, много, и въезжали машины с тем, чему положено въезжать первым: штаб, санбат, полевая почта. Нас поставили у кладбища, на окраине, с задачей «прикрывать», хотя прикрывать было уже нечего.

На третий день старшина привёз щит.

Привёз молча, скинул с повозки и уехал, и на щите была вмятина и дырка справа внизу, но это был щит. Гринюк обошёл его кругом, потрогал дырку пальцем, померил ладонью крепления.

— Ну и вот, — он посмотрел на меня. — А чего мы его тогда снимали?

— Тогда несли на себе. Теперь стоим.

Гринюк ставил щит час — подгонял, подпиливал, что-то подкладывал, — и, когда поставил, отошёл на три шага и посмотрел на «максим» так, как смотрят на дом с достроенной крышей.

— Васька, — позвал я. — Иди сюда.

Шилов подошёл. Посмотрел. Обошёл станок. Присел.

— Щит есть, — сообщил он расчёту.

— Есть, — подтвердил Вятка.

Утро было тёплое. Последнее тёплое — по небу уже было видно, что дальше будет иначе. Пехота грузила повозки. Мы сидели у «максима», ждали своей, и Калужский чистил котелок песком, потому что Гринюк ему так велел.

Зыков стоял у станка с кителем в руках. Майорским, серым, с серебром. Он его не выбросил после школы — нёс в мешке, и старшина об этом не знал.

— Мишка, — спросил я его накануне, — ты после войны куда?

— В кино. Звук делать. — Он ответил сразу, как будто держал ответ в кармане. — Не крутить. Делать. Чтобы за всех говорил один человек, а зритель думал, что их много.

— Возьмут?

— Ты слышал, что я умею?

— Слышал.

— Ну.

Теперь он оглядел нас и поднял китель.

— Показать?

— Кого?

— Всех.

Он надел китель. Вставил монокль. Выпрямился. Прошёлся вдоль станка, заложив руки за спину.

— Schweine.

Баранчук хрюкнул, как в школе.

Зыков снял монокль. Снял китель. Сгорбился, вытянул шею, сдвинул воображаемую фуражку на затылок. Голос стал висеть.

— «Повозка не там стоит».

Гмыря. Точно, до усов, которых у Зыкова не было. Вятка засопел так, что затряслась коробка.

Зыков распрямился. Развёл руки. Стал выше и толще — или так казалось. Взял из рук Калужского котелок, взвесил, как ведро.

— «А чего сразу?»

Баранчук смотрел на себя и не обижался. Он никогда не обижался.

Потом Зыков достал из кармана очки. Надел. Одно стекло — просто дырка, второе — он туда вставил осколок бутылки. Треснутый.

Снял воображаемый планшет. Развернул воображаемую карту. Посмотрел поверх очков.

— «Я думаю».

Тишина.

Он посмотрел на нас поверх треснувшего стекла — на меня, на Вятку, на Гринюка, — и сказал вторую фразу. Своим голосом, только чуть выше и мягче, как у того, кто её говорил:

— «Я привык».

Гринюк засмеялся. Не так, как в школе — тише, но по-настоящему. Вятка отвернулся и сопел в кулак. Баранчук вытер глаза рукавом: «Ну ты даёшь, Мишка». Калужский, который лейтенанта видел один раз, смеялся, потому что смеялись все.

Я тоже смеялся. Хороший человек был лейтенант.

Мина легла у ограды.

Одна. Беспокоящий огонь, из-за города, наугад, по площади, как каждое утро в это время. Мы к ним привыкли — они ложились где-то и никого не трогали.

Эта легла в трёх шагах от станка.

Меня бросило на Вятку. Вятку — на коробку. Сверху посыпалась земля и кладбищенские щепки от ограды. В ушах стояло. Я поднялся на колени.

Гринюк сидел. Баранчук стоял. Калужский лежал с котелком, целый. Шилов встал из-за щита — щит принял своё, и на нём появилась вторая дырка.

Зыков лежал на спине, у станка, с проволочными очками на лице. Осколок вошёл под левую ключицу. Больше на нём ничего не было — ни крови почти, ни рваного. Он смотрел вверх, через треснувшее бутылочное стекло, и на лице у него ещё было то, с чем он говорил «я привык». Не улыбка. Лейтенант.

Мгновенно. Я это увидел, ещё когда вставал.

Никто ничего не сказал. Баранчук подошёл, посмотрел. Отвернулся, зелёный. Гринюк снял с Зыкова очки — проволоку и стекло — и положил ему на грудь.

Шилов стоял у щита и трогал новую дырку пальцем. Стоял долго.

— На полшага бы, — проговорил он.

— Куда полшага?

— Ему. Сюда. — Он показал за щит. — Он тут стоял, пока показывал. Потом вышел.

— Он вышел, чтобы вам было видно, — сказал Гринюк.

Я сходил за плащ-палаткой.

Когда накрывали, из кармана гимнастёрки у него выпал монокль. Круглое стекло на шнурке. Калужский поднял, подержал, посмотрел на меня.

— Это куда?

— Ему.

Он положил монокль под плащ-палатку. Осторожно, как то, что можно разбить.

Пришёл старшина. Посмотрел. Спросил — кто. Я сказал. Он записал. Потом посмотрел на серый китель, который лежал рядом на земле, с серебром на воротнике.

— Это — на склад.

— Это — с ним.

— Не положено.

— Он в нём майора показывал. Лучше майора. Пусть в нём и лежит. — Я достал лист. — А вам напишу: «Китель трофейный, один, утрачен при обстреле». И сигары ваши в том же акте помяну — для комплекта.

Старшина посмотрел на лист. Подумал. Махнул рукой.

Через час пришла повозка, и мы погрузились. Очки из проволоки Гринюк убрал к себе — зачем, не сказал.

Гурьев нашёл нас на привале, вечером, у леса. Он шёл вдоль колонны, останавливался, говорил с людьми, шёл дальше. Дошёл до нас. Сел на дышло.

— Зыков?

— Утром. Мина. Сразу.

Он кивнул. Не спросил больше ничего — ни как, ни где. Достал из планшета кисет.

— Чайник есть?

— Есть, — Калужский уже тащил котелок.

— Разводи.

Я достал из-за пазухи банку. Со слоном. Поставил на дышло рядом с ним.

Гурьев посмотрел на банку. Долго. Открыл. Понюхал. Закрыл.