Попаданец. Город на холме. Книга 1 (СИ) - "Ласковый Звездочет" - Страница 50

Значит, четверо — это не четыре мужика в лодке. Это старший и трое.

Я всплыл под самым бортом их чёлна, у кормы, и очень медленно, по миллиметру, поднял глаза над водой.

Их чёлн стоял борт о борт с нашим.

Двое сидели на вёслах, придерживая. Двое стояли — один на носу, второй в середине, и оба были наклонены к нашей лодке, и один уже держал Кассо за руку.

Стояли.

Оба стояли в узком долблёном чёлне метра полтора шириной, наклонившись за борт.

Я, честное слово, чуть не засмеялся.

Дальше было четыре секунды.

Я взялся обеими руками за планширь с наружной стороны — там, где стоял ближний ко мне, — подтянул колени к груди, упёрся ступнями в борт ниже воды и рванул на себя и вниз.

Всем весом. Резко. Один раз.

Чёлн лёг на борт.

Он не перевернулся — он именно лёг, зачерпнул и пошёл под воду, и всё, что в нём было, поехало.

Четверо ушли в море одновременно.

Я нырнул под них сразу, потому что оставаться на поверхности среди четверых тонущих — это самоубийство, и это второе, чему нас учили после самого «не полагайся на силу».

Я всплыл в пяти метрах и свистнул.

Свистеть было обязательно. Из-за гряды им не было видно ничего: их закрывал камень, а поверх камня било то же самое низкое солнце, из-за которого нас не разглядели чужие. Они сидели там час двадцать и знали только, что мы где-то там.

Свист прошёл. Второй чёлн вышел из-за гряды секунд через шесть и шёл на нас полным ходом, и это было единственное, что в тот день сработало точно как задумано.

В воде творилось то, что творится всегда.

Двое держались за перевёрнутый чёлн. Один — тот, что был старший, — уже отплывал в сторону, и плыл он неплохо. Четвёртый бил руками и уходил.

Кинт с Кассо в своей лодке стояли на коленях и работали вёслами, отгоняя её на пять метров, — я им это вбивал два часа: отойти сразу. Лодка рядом с тонущими — это лодка, которую перевернут.

Я пошёл за старшим.

Взял я его метрах в сорока и взял по-человечески: зашёл сзади, поднырнул, перехватил через грудь под мышками и лёг на спину.

Он рванулся один раз.

Я его окунул. Не топил — просто дал понять, кто здесь может дышать, а кто нет.

Он обмяк.

Это, кстати, тоже старая наука: человек в воде понимает соотношение сил за две секунды, гораздо быстрее, чем на суше.

Я потащил его к отмели.

Течение уже брало нас на юг, и я его не переплывал, а работал вдоль, и через десять минут нащупал ногами дно.

Кассо в это время лез в воду.

Я этого не видел. Я в это время был спиной к ним, с человеком на груди, и первые двести метров тащил его, глядя в небо. Я услышал крик.

Обернулся, встав на дно, — вода была мне по грудь.

И увидел издалека, метрах в ста, две головы.

Дальше — то, что мне рассказали потом, и то, что я реконструировал сам, потому что реконструировать я умею и потому что не мог не.

Один из четверых — тот, что бил руками и уходил, — был в кожаном поясе.

А на поясе у него висел кинжал.

Медный.

Я должен объяснить, что это значит, иначе будет непонятно.

На Саринте медных клинков было три. Три на двести десять человек. У Акара, у Кинта и у старшего дома Пинда.

Медь сюда не приходит. Её привозят раз в несколько лет, и её меняют на то, что копится годами.

Кинжал — это не оружие. Это состояние.

Кассо было девятнадцать, он был третьим сыном в небогатом доме, и у него не было ничего, и он видел в воде в двадцати метрах человека, который тонет, и на этом человеке висело больше, чем Кассо заработал бы за всю жизнь.

Он прыгнул.

Я велел им не лезть в воду.

Я велел это трижды на песке, и один раз перед выходом, и последний раз — уже в лодке, глядя каждому в глаза.

Никто в воду. Ни за чем. Ни за кем. В воде работаю я.

Я объяснил и почему — как мог, на своих словах, показывая: тонущий хватает. Хватает и лезет наверх. Они кивали.

Всё они поняли. Они не были дураки.

Просто между «я понял» и «в двадцати метрах от меня плавает медный кинжал» лежит расстояние, которое человек в девятнадцать лет проходит быстрее, чем успевает вспомнить, что ему говорили.

Тот человек делал ровно то, что делает всякий тонущий.

Он не дрался. Он не хотел убивать Кассо и, я думаю, даже не понял, что рядом человек, — на этой стадии люди уже мало что понимают.

Он искал опору.

Кассо подплыл сзади — и это правильно, кстати, его этому никто не учил, он сам сообразил, — но подплыл близко и потянулся не к человеку, а к поясу.

И тот развернулся.

Развернулся и полез на него, как лезут на плот.

Обхватил, придавил и стал выбираться наверх — то есть вниз, потому что единственный способ выбраться наверх для утопающего — это утопить того, за кого он держится.

Они ушли под воду вместе.

Второй чёлн был в тридцати метрах и подошёл секунд за двадцать.

Двадцати секунд достаточно, чтобы человек, у которого лёгкие уже были полупустые от плавания, а сверху висит взрослый мужик, наглотался.

Их вытащили обоих.

Того — мёртвым: он к тому моменту уже не дышал, и, я думаю, он умер раньше, потому что вода была у него в лёгких давно. Кассо — живым.

Я успел к лодке через четыре минуты, бросив своего на отмели с двумя людьми.

Кассо лежал на дне чёлна на боку. Дышал.

Дышал плохо: хрипло, с бульканьем, короткими глотками, и губы у него уже были не свои.

Я перевернул его, выбил из него воду, сколько смог, положил на бок и держал.

Он приходил в себя дважды. Первый раз посмотрел на меня совершенно осмысленно и что-то сказал, и Кинт потом мне перевёл — он спросил, взяли ли.

Второй раз он уже никого не узнавал.

Он умер вечером, на берегу, через три с половиной часа после того, как его вытащили.

Не утонул — его вытащили живым, и он дышал.

Он умер от того, что бывает после. Вода, попавшая в лёгкие, срывает изнутри тонкую плёнку, на которой они держатся раскрытыми, — и они начинают слипаться. Воздух в человека идёт, а крови не достаётся. Он дышит всё чаще и всё бесполезнее, и человек, поговоривший с тобой на берегу и даже вставший на ноги, через несколько часов задыхается насмерть.

Это называется по-разному, и у нас на курсах это вбивали отдельным пунктом: вытащенный из воды не спасён. Его надо смотреть сутки.

Я знал это. Я его смотрел. Я сидел рядом с ним все три с половиной часа.

Я ничего не мог сделать.

У меня не было ни кислорода, ни трубки, ни того, чем в лёгкие вдавливают воздух под давлением, — и ни одна из этих вещей не могла существовать в этом мире ещё четыре тысячи лет.

Я сидел рядом с девятнадцатилетним пацаном, слушал, как он захлёбывается на суше, и знал в точности, что с ним происходит и в точности что надо делать, — и не мог.

Из всего, что случилось со мной на Саринте, это до сих пор в первой тройке.

Кинт сидел с другой стороны и держал его за руку.

Он не сказал мне ни слова ни в тот вечер, ни на следующий день.

Винил он не меня.

Он винил себя, и мы оба это знали, и оба знали почему: я сказал «не бери», а он сказал «я за него отвечаю».

Я на второй день попробовал ему объяснить. Собрал фразу и подошёл.

Он выслушал и покачал головой.

Он был прав. Тут не в вине дело.

Просто он в тот день впервые в жизни за кого-то отвечал по-настоящему, и человек умер, и никакие слова с этим ничего не делают. Ни на каком языке.

Акар пришёл на берег, когда Кассо ещё был жив.

Постоял в стороне, посмотрел, ушёл.

Ни слова.

Он появился снова вечером, уже после, когда тело унесли и на гальке остались мы с Кинтом.

Сел на камень напротив.

И сказал ровно четыре фразы, и я разобрал их все, потому что он говорил медленно и потому что говорил он не для того, чтобы уколоть.

Первая: один ушёл. Вторая: он расскажет.

Третья: раньше приходили за грузом.

Четвёртая: теперь придут и за этим тоже.

Он был прав.