Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 61

Она кивнула.

— Теперь слушайте все, — сказал я. — С завтрашнего дня учатся все: врачи, фельдшера, дежурные сестры. По четверти часа в день, после перевязок, расписание составлю. Через неделю каждый должен собрать систему и качать хоть ночью, хоть спросонья, хоть пьяным, чего не дай бог. Остановка дыхания не спрашивает, кто нынче дежурит.

— А мешок… — Снегирев запнулся. — Мешок ведь один?

— Один. Другого нет ни в Харбине, ни в Мукдене. Поэтому храниться он будет вот в этом ящике, а ящик — в ординаторской, и беречь его мы будем, как казначей кассу. Сломаете — оживлять будет нечем. Хотя есть еще отдельная трубка, но о ней позже.

Разошлись не сразу. Мухин все стоял у стола и смотрел, и я, проходя, придержал его за плечо.

— Павел Егорович. Пульс упал — вы крикнули в ту же секунду. Из-за этого он жив. Остальное — арифметика, ее мы выучим.

Он кивнул, не поднимая глаз.

Домой я пришел в девятом часу. У Семена за дверью горел свет, и не успел я подняться на площадку, как дверь открылась. Услышал, однако.

— Вадим Александрович. Все хорошо. Никаких происшествий.

— Отлично. Ужинал?

— Ужинал. Вам приготовил. Каша с салом. Просто, но вкусно.

— Оставь. Зайду позже, если сил хватит.

Он кивнул и закрыл дверь.

В своей кухне я поставил чайник и только успел снять сапоги, как в дверь постучали. Негромко, дважды.

За дверью стоял человек от Ракитина. Он подал мне перевязанный бечевкой пакет, кивнул и пошел вниз по лестнице, не сказав ни слова. Я запер дверь и открыл его.

В пакете лежали листы, исписанные ровным писарским почерком, и записка карандашом, без обращения и подписи: «Переписать и в печь».

Я разложил листы на столе под лампой. Фамилии, чины, полки. Диагнозы, коротко и грамотно: не канцелярист писал, а человек, понимающий в скорбных листах. Отделения. Эвакуационные назначения: Чита, Иркутск, кому дальше, кому остаться. Сорок с лишним человек, все лежачие офицеры госпиталя, как заказывали.

Я достал бумагу, чернильницу и карандаш и сел работать.

Переписывал так, как велел Ракитин: начерно, вразнобой, как пишет человек, собиравший сведения по кусочкам в разные дни. Часть карандашом, часть чернилами, на разных листах. Порядок фамилий поменял, диагнозы сократил до двух слов, как запоминают на ходу. Одну фамилию сначала написал с ошибкой, зачеркнул, вывел рядом верно. Пару строк втиснул сбоку, поперек поля, будто вспомнил позже и дописал. Работа была нехитрая, но кропотливая, и заняла она у меня час с лишним.

Потом я собрал писарские листы, открыл дверцу печи и стал класть их в топку по одному, дожидаясь, пока каждый возьмется и почернеет до конца. Бумага горела быстро. Записку я сжег последней.

Свои листы я сложил вдвое и убрал подальше. Завтра они уйдут Черепанову, а потом у людей Чжао будет бумага, исписанная моей рукой. Ошейник, как выразился Ракитин. Что ж, посмотрим.

Я погасил лампу и лег. Браунинг положил на стул у изголовья, рукоятью к себе.

Уснул быстро. Последняя мысль была — а почему браунинг рядом? Надо же кольт, он мощнее. Но вставать оказалось лень, и я заснул, так и не перевооружившись.

* * *

Глава 21

Склад Черепанова я нашел на Пристани, за хлебными лабазами, там, где он и говорил искать при знакомстве: длинный амбар без окон, при амбаре лавка, над дверью доска с облупленной надписью «Пушной товар». Внутри у стен лежали тюки, на прилавке стопами беличьи шкурки, и приказчик-китаец ловко перевязывал их бечевкой, даже не глядя на руки.

Черепанов вышел из задней двери раньше, чем приказчик успел меня о чем-нибудь спросить. Посмотрел без удивления, как будто я захожу сюда через день.

— За мехом?

— За рукавицами. Руки мой инструмент, а я их морожу каждое утро.

— Это правильно. — Он сказал приказчику два слова по-китайски и кивнул мне на заднюю дверь. — Пойдемте, там выбор.

В задней комнате никакого выбора не было. Стол, весы, счеты и полки со связками шкурок. Черепанов прикрыл дверь, сел и протянул руку ладонью вверх.

Я достал из саквояжа сложенные вдвое листы и отдал. Он смотреть их не стал — это не в его компетенции.

— Когда передадите?

— Сегодня.

Он поднялся, ушел за дверь и вернулся с парой рукавиц мехом внутрь и положил на стол. — Три рубля. Кто зашел за рукавицами, тот без рукавиц не выходит. Иначе неаккуратно.

Рукавицы были хороши, и три рубля я отдал без сожаления. Аккуратность тут стоит дорого.

От склада я поехал не домой. Отпустил извозчика у железнодорожного собрания, прошел квартал пешком, свернул и постоял у афишной тумбы, разглядывая в темноте объявления, которых не читал. Улица за спиной жила своей жизнью и мной не интересовалась. Знакомая калитка, два удара в дверь и еще один.

Ракитин сидел при лампе и что-то писал.

— Приветствую, доктор.

— Список у Черепанова. Отдал час назад.

— Хорошо. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Но вы не только за этим пришли.

— Верно. Есть мысль, но я хочу посоветоваться, прежде чем что-то делать.

— Уже интересно. Садитесь и рассказывайте.

Я сел.

— Вельский ведет против меня работу. Собирает сведения, распускает слухи, настраивает людей. Любой на моем месте обязан отвечать, это понятно каждому, кто хоть раз служил в большом учреждении. И Тану это будет понятно тоже.

— И что вы предлагаете?

— Я хочу пойти к нему. Рассказать про конфликт. Не весь, служебную часть: склока, интриги, уважаемый ординатор копает под выскочку из гнойного барака. Объяснить и напомнить, что той ночью у конторы я видел Вельского. Что у них там была назначена встреча, а я влез в нее случайно. И добавить: если Вельский ваш человек, я его не трону. Хотя за его подлость мне давно хочется разбить ему физиономию.

Ракитин достал папиросу, размял, но закуривать не стал. Крутил в пальцах и смотрел мимо меня, в темное окно.

— Давайте разберем, что вы ему этим покажете, — произнес он наконец. — Первое: что вы наблюдательны. Второе: что вы молчали и никуда не побежали. Это плюс, и большой. Третье: что вы признаете его право распоряжаться своими людьми и хотите учесть его интересы. Это ему комплимент.

— Я тоже так думаю.

— Верно, — Ракитин наконец закурил. — А теперь послушайте, чего вы ему не скажете. Вы пришли сами, по личному делу, потому что вам надоел Вельский. Про японцев не заикайтесь вовсе: Для вас Вельский интриган и морфинист, точка. Скажете, повторяю, правду, то есть ее половину. Вы не хотите воевать вслепую и задеть чужие интересы.

Он стряхнул пепел и посмотрел на меня.

— Идите. Когда будет удобно. Вечером, после службы. Вы теперь человек, которому к Тану можно приходить. Рукавицы у Черепанова купили?

— Конечно.

— Вот это правильно, — сказал Ракитин с улыбкой.

На следующий день я поехал в Фуцзядянь.

Харчевню я приметил еще в прошлый раз, когда сани везли меня от Тана: три сотни шагов от того переулка, низкий дом с красными бумажными фонарями у входа и с запотевшими окнами. Место бойкое, из тех, куда заходят и русские, так что мое появление здесь никого не удивило.

Внутри было тесно, жарко и шумно. У дальней стены, за прилавком, парили котлы, над ними в облаке пара работал повар, и стук его ножа о доску шел без перерыва, как машинка. За столами ели китайцы, торговцы и мастеровые, ели быстро, даже торопливо. На меня оглянулись, но без особого интереса: русский зашел поесть, бывает.

Я сел за свободный конец стола у стены. Подошел подавальщик, молодой парень в засаленном фартуке, с полотенцем через плечо.

— Хотеть кушать? — спросил он. — Пельмени есть, лапша есть, курица есть. Шибко хорошо.

— Пельмени. И чаю.

Пельмени принесли быстро, в глубокой миске, с темным соусом в блюдце. Они были хороши, не хуже сибирских, только тесто тоньше. Я съел половину, отложил палочки, которые слушались меня через раз, взял ложку и подозвал подавальщика.