Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 57

Сазонов сидел у себя, серый, над ведомостями, и на мою просьбу отпустить на два часа по личному делу даже головы толком не поднял.

— По личному. — Он черкнул что-то в ведомости. — У всех личные дела, один я тут казенный. Идите. Только возвращайтесь.

— Вернусь.

Сани у ворот стояли обычные, извозчичьи, с меховой полостью. Возница-китаец на меня не оглянулся. Я сел, и мы поехали.

Везли меня недолго и без всяких завязанных глаз, что само по себе было хорошим знаком. Дорогу я запоминал по привычке: с Пристани свернули к Фуцзядяню, но в самую его глубину не полезли, остановились на границе, в переулке, где русские вывески уже кончились, а сплошные иероглифы еще не начались.

По пути я успел подумать о приятном. А вдруг везут к нему? К тому, кого я вытащил тогда, с раной в бедре? Вот бы славно. Один разговор, и все вопросы снялись бы разом: и про монету, и про вчерашнее. Мечтать, как известно, невредно.

Дом был из тех, мимо которых проходишь, не заметив. Одноэтажный, серый, с глухими ставнями, без вывески. Ни охраны у входа, ни собак, ни души во дворе. Именно так и выглядят места, где охрана поставлена по-настоящему: ее не видно.

Санитар, ехавший на облучке рядом с возницей, соскочил, открыл мне калитку, потом дверь, затем еще одну, и я оказался в маленькой комнате.

Действительно маленькой: стол, два стула, жаровня с углями в углу, на стене свиток с иероглифами. Ни окон, ни украшений, ни лишнего предмета. Пахло углем и чем-то травяным, сладковатым, но не опиумом, его запах я знаю. Молодой китаец в белой куртке внес поднос с чайником и двумя чашками, поставил, разлил и вышел, не подняв глаз.

Я сел и стал ждать. Браунинг в кармане лежал приятной тяжестью.

Ждать пришлось недолго.

Он вошел неслышно, как здесь, похоже, ходили все. Старик лет под семьдесят, маленький, сухой, в темной шелковой куртке с матерчатыми пуговицами, в круглой черной шапочке. Редкая седая борода в ладонь длиной, лицо в мелких морщинах, спокойное, как у человека, который свое отбоялся лет сорок назад. На левом мизинце длинный ноготь, желтый и ухоженный. Руки этого человека давно не делали никакой работы.

Я встал. Он наклонил голову, показал ладонью на стул и сел напротив. Двигался он легко, без старческой скованности, и на ноги не припадал. Не прошлый китаец. Ну и ладно, я не очень-то и надеялся.

— Меня зовут Тан, — сказал он. Русский у него был правильный, мягкий, чуть шелестящий. — Тан Шоушань. Спасибо, что приехали, господин доктор. Я знаю, у вас много работы и мало времени.

— Время найдется.

— Пейте чай. Он с дороги, из Фучжоу. Здесь такого нет.

Я отпил. Чай был действительно другой, легкий, цветочный. В чем в чем, а в чае эти люди понимают.

Тан держал свою чашку двумя руками, грел ладони и смотрел на меня без всякого выражения. Пауза тянулась. В прошлый раз, у Чжао, молчание сработало на меня. Пусть работает и здесь.

— Вчера произошло недоразумение, — сказал он наконец. — Мой человек повел себя недостойно. Он не знал, кто вы. Темнота, ночь, он испугался и был глуп. Я прошу вас забыть об этом. Он будет наказан.

Вот про наказание мне слышать не хотелось. Про их наказания я кое-что читал, и воображение у меня хорошее.

— Не нужно, — сказал я. — Он ничего не успел сделать. А когда увидел знак, повел себя достойно. Оказал уважение и ушел. Я не в обиде и прошу за него. Только я не понял, почему он нервно отреагировал на мое появление. Ему ведь ничего не угрожало.

Тан медленно опустил веки и поднял их. Кажется, ответ ему понравился, но ручаться я бы не стал. По этому лицу можно было ручаться только за одно: оно не скажет ничего сверх того, что решило сказать.

— Вы добрый человек, — сказал он. — Хорошо. А почему он так себя повел… он испугался, что у того, с кем он должен был встретиться, возникнут большие неприятности, если вы их увидите вместе. Хотя не думаю, что выхватывать нож было правильно. Испуг — не лучший советчик.

Он отпил чаю и поставил чашку.

— Господин доктор, вы носите вещь, которую в этом городе носят немногие. Я стар, я знаю все такие вещи и всех, кто их дает. Но я не знал, что одна из них у русского доктора. Простите любопытство: из чьих рук вы ее получили?

Ну вот и главный вопрос. Задан прямо, вежливо и без подходов.

Отвечать надо было так, чтобы подтвердить: монета не краденая, не купленная, получена из рук в руки, законно. И не сказать при этом ничего. Ни имени, ни места, ни времени.

— Из рук человека, которому я оказал услугу, — сказал я. — Врачебную. Больше мне добавить нечего: врач не имеет права рассказывать о своих больных. Думаю, вы понимаете это.

— Этот человек здоров?

— Когда мы расставались, на здоровье он уже не жаловался. Но вы же знаете — многие любят тишину. Не мне ее нарушать.

Тан снова опустил веки. На этот раз пауза вышла длиннее.

— Врач, который молчит о тех, кого вылечил, — сказал он, — заслуживает уважения. — Он не договорил и слегка развел сухими ладонями.

— Я не буду больше спрашивать.

— Спасибо.

— Это вам спасибо, что приехали и не держите зла. — Он негромко хлопнул в ладоши.

Дверь открылась, и молодой китаец внес черный лакированный ящичек размером с сигарную коробку, поставил на стол передо мной и вышел.

— Прошу вас принять, — сказал Тан. — В память о недоразумении, которого не было.

Отказываться было нельзя, это я уже усвоил. Я взял ящичек обеими руками, как здесь положено брать подарки, и открыл.

Внутри, на желтом шелке, лежал корень женьшеня. Целый, с детский кулачок, со всеми отростками, похожий на маленького уродливого человечка.

Что-то от меня господину Тану нужно. Очень уж дорого.

— Этому корню много лет, — сказал Тан. — Он для того, кто отдает силу другим. Вы отдаете. Значит, он ваш.

— Это очень дорогой подарок.

— Дорогих подарков не бывает, — сказал Тан. — Бывают правильные и неправильные. Этот правильный.

Я закрыл ящичек и наклонил голову. Тан поднялся, легко, без рук, и я поднялся следом.

— Сани отвезут вас назад, господин доктор. — Он посмотрел на меня снизу вверх, спокойно и внимательно. — Если вам что-то понадобится в этом городе… что угодно… вы всегда найдете меня здесь. Просто скажите любому в Фуцзядяне: господин Тан. Вас проводят.

— Я запомню.

— Запомните, — согласился он, и мне почудилось, что в шелестящем голосе мелькнула ирония. — Хорошего дня, господин доктор.

Он вышел первым, неслышно, и дверь за ним закрылась будто сама собой. То есть закрыл ее кто-то, кого я не видел, поэтому выглядело все именно так.

…Ящичек с корнем запер в шкафу в ординаторской, от греха подальше. Объяснять, откуда он у меня, не хотелось совершенно.

Дальше был обычный день, и он меня, честно говоря, выручил. Руки заняты, голова занята, и никакие Таны с монетами в перевязочную не допускаются. Солдату с бедром сменили повязку: рана очистилась, грануляции пошли красные, зернистые, глаз радовался. У артиллериста вынули дренаж. Один из вчерашних, с затеком, температурил, и затек пришлось раскрывать шире, до здоровой ткани. Второй держался. За ширмами умер один, тот самый, которому мы уже ничем помочь не могли, и его унесли тихо, пока палата обедала.

В четвертом часу я еще раз зашел к Бакаеву, послушал пульс на стопе и заодно, не торопясь, прошел офицерскую палату насквозь, перекинувшись парой слов с двумя поручиками про их повязки. Санитары видели: доктор из гнойного опять ходил по чистому. Вот и славно. Пусть привыкают, это теперь надолго.

А в седьмом часу, сдав отделение Гольдину, я взял у ворот извозчика.

Отпустил его за квартал до места и остаток прошел пешком. Хвоста я не увидел, что, впрочем, ничего не доказывало. Знакомая калитка была не заперта. Я постучал в дверь: два раза, потом еще раз.

Открыл тот же молчаливый человек. Посмотрел на меня без удивления, посторонился и кивнул на дверь в комнату.