Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 47

Последним пошел мясной экстракт. Темная густая паста, ложка за ложкой, и вот тут запах стал по-настоящему густой, тот самый, сладковато-мясной, от которого может начать кружиться голова.

— Доктор, — сказал Семен, размешивая, — на весь двор ведь потянет.

— Потянет. И что подумают?

— Что стряпаем.

— Вот и хорошо. Если спросят, отвечай: доктор велел варить питательный отвар для больных, потому что в госпитале кормят плохо. Это, между прочим, чистая правда.

Он хмыкнул в первый раз за вечер. Коротко, без улыбки, но все-таки.

Я достал полоску лакмусовой бумаги и опустил в отвар. Мне нужно кислое. Не очень, но тем не менее. Плесень кислую среду переносит спокойно, а вот гнилостной дряни в ней жить неуютно, и это единственное преимущество, которое я мог себе устроить в этой квартире. Уксусную эссенцию я добавлял по каплям из пипетки. Бумага осталась почти фиолетовой, только чуть ушла в красноту. Слабокислая среда, не больше. Нормально.

— Теперь разливаем.

Воронку я поставил в горлышко, кружкой черпал из таза и лил, а Семен подставлял банки одну за другой и относил на стол.

— Сколько лить?

— На два пальца. Можно на три, но не больше.

Он замер с банкой в руке.

— Так ведь пустая наполовину останется.

— И должна остаться. Грибку нужна поверхность, а не глубина. Он растет пленкой сверху, дышит воздухом. Нальешь по горло — внизу будет застой, а сверху та же самая пленка. Только бульона переведем.

Разлили быстро. Вышло девяносто четыре банки, и на дне таза еще оставалось, но склянки закончились чистые.

Потом я взял вату и стал показывать, как делать пробку.

— Смотри. Отрываешь вот столько. Скручиваешь плотно, вот так, чтобы держала форму. Вставляешь в горло, до половины пальца, и чтобы хвост торчал наружу, за него будем брать.

Первые три у него вышли рыхлые. Одна вылезла сама, стоило тряхнуть. Он молча раскрутил и сделал заново, туже. Четвертая уже держалась.

— Плотно, но не намертво, — сказал я. — Вата должна дышать. Воздух через нее идет, а пыль оседает в волокнах и внутрь не попадает. Заткнешь пробкой или залепишь воском — все задохнется и сдохнет. Оставишь открытым — налетит с улицы столько всякого, что через неделю в банке будет помойка, а не то, что нам нужно.

— Понял.

Пробки он крутил еще час. Я сидел рядом и делал то же самое, и к концу пальцы у меня почти перестали сгибаться.

Дальше самое тяжелое.

Выварку от кукурузы Семен выскреб и трижды обдал кипятком с содой. На дно легла тряпка в несколько слоев, чтобы стекло не било о железо. Банки я велел ставить в теплую воду, а не в кипяток: сунешь холодное стекло в кипящее, и половина лопнет на месте.

Влезало двадцать четыре штуки. Значит, четыре захода.

Воду довели до кипения, накрыли крышкой и держали полчаса по часам. Пар шел из-под крышки в потолок, на кухне сделалось нечем дышать, и Семен работал уже в одной рубахе, мокрой насквозь. Я давно снял сюртук.

Банки вынимали полотенцем, по одной, и несли в комнату на полки. Стекло горячее, скользкое, брать надо аккуратно и наверняка. Одну Семен все-таки уронил на пороге. Она хлопнула, бульон растекся по полу, и он замер, глядя на осколки.

— Виноват.

— Вытри и неси следующую.

Он вытер и больше не ронял.

К половине первого все банки стояли на полках. Печь я приглушил заранее, и теперь в комнате шло медленное остывание: стекло отдавало тепло, термометр у окна показывал двадцать восемь, на средней полке тридцать один.

Ждать пришлось долго. Мы сидели на кухне, Семен пил чай из блюдца, я просто сидел и отдыхал.

Начало положено. Вырастет — расширюсь. Не вырастет — расширять будет нечего.

Семен поставил блюдце и осторожно повел левым плечом, разминая. Второй час он таскал тяжести, и плечо ему это припомнило.

— Плечо?

— Оно самое. К погоде ноет и когда натружу.

— Пуля или осколок?

— Пуля навылет, под Ляояном. Кость не задело, а рука до конца не поднимается. Я приноровился.

— Завтра покажешь. Посмотрю, что там.

— Да зачем беспокоиться.

— Затем, что если рука откажет посреди работы, беспокоиться придется мне.

Семен молчаливо согласился.

— Доктор…

— Да.

— Это ведь не мазь.

— Не мазь. Пока не мазь.

Он посмотрел в окно.

— Я в Мукдене видел, как провизор настойки готовил. И мази. И порошки. Такого не видел ни разу.

— И не увидишь. Знаешь, что бывает с гнойной раной, если ее не трогать?

— Знаю. Насмотрелся.

— Вот. А в этих банках через десять дней вырастет то, от чего гной уходит. Не всегда и не у всех. Но часто уходит.

Семен помолчал.

— Из бульона вырастет?

— Из бульона вырастет плесень. Обыкновенная, зеленая, какая на хлебе бывает и на варенье. Она выделяет вещество, и вот это вещество убивает гноеродных микробов. Дальше рассказывать очень долго, давай как-нибудь в другой раз.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Я и не собирался объяснять. Не потому, что не доверял, а потому, что человек, который знает мало, врет складнее. Расскажешь ему все, и он однажды проговорится. Люди любят рассказывать про то, чего не понимают.

Скоро термометр на средней полке показал двадцать четыре. Пора.

— Окна и двери закрыть. Форточку тоже. Ходить перестань, стой там, где поставлю. Пыль в воздухе поднимать нельзя, в ней та же плесень, только чужая и всякая.

Пол Семен протер мокрой тряпкой, и теперь по нему можно было ходить босиком. Мы вымыли руки с мылом до локтей, дважды, и обтерли спиртом.

Спиртовку я поставил на стол посреди комнаты. Рядом положил стальную проволоку с петлей на конце, кривоватую, самодельную, но которая должна сработать.

Пробирки лежали в саквояже, завернутые в фланель. Три штуки с прокаленным песком и конверт с бумажными полосками. Я вынул одну пробирку и оставил на столе, остальное убрал обратно.

Одна. Если выйдет плохо, останется вторая, третья и бумага.

Воск на горлышке я срезал ножом, снял пробку и налил внутрь стерильного бульона из баночки. Потом заткнул пробирку и осторожно покатал ее между ладонями, наклоняя. Песок зашуршал, поднялся, взмутил раствор. Стекло изнутри стало матовым.

Споры лежали в этом песке с осени. Сухие, мертвые на вид, ничем не отличающиеся от обычной пыли. Проснутся или нет, я узнаю не сегодня, а дней эдак через пять.

Спиртовка загорелась с первой спички.

Петлю я держал в пламени, пока проволока не покраснела по всей длине. Потом отвел и подождал, считая про себя. Дуть на нее нельзя: изо рта летит столько всего, что можно сразу и не прокаливать.

— Слушай внимательно. Ты берешь банку и держишь ее вот так, наклонно, ко мне. Пробку тянешь за хвост вверх, ровно настолько, чтобы прошла петля, и ни на волос больше. Я заношу материал. Ты сразу же затыкаешь обратно. Не мешкая и не поправляя. На все про все две секунды. Понял?

— Понял.

— И не дыши на банку. Отверни голову.

Первую он открыл слишком широко и держал лишние полсекунды. Я ничего не сказал, стряхнул петлю над бульоном, и он воткнул пробку на место.

— Надо быстрее.

Вторая вышла лучше. С пятой он поймал темп, и дальше пошло как по накатанному: наклон, пробку вверх, щелчок петли о стекло, пробка на место, банка на полку. Петлю я обжигал после каждой банки.

Считать я перестал где-то к шестому десятку. Спина затекла, а пальцы держали проволоку уже сами, без участия головы. Семен подавал банки без единого слова. Раз он остановился, отвернулся и откашлялся в плечо, потом вымыл руки и вернулся. За это я мысленно поставил ему еще один плюс.

На все ушло несколько часов.

Семен заткнул последнюю пробку и поставил ее на край полки, к остальным.

— Печь держи так, чтобы на средней полке было двадцать четыре. Не двадцать и не тридцать. Смотри термометры днем каждые два часа, ночью два раза придется проснуться и тоже посмотреть. Записывай в тетрадь время и цифру.

— И ночью? — уточнил он. Просыпаться ему явно не хотелось.