Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 41

— Найдем, — сказала Агеева.

После перевязки артерии я вернулся к культе. Снял уцелевшие швы, убрал сгустки и всё, что уже не кровило и расползалось под пинцетом. Глубокого кармана не нашлось. Культю промыл тёплым физиологическим раствором, рыхло прикрыл марлей с пятипроцентным солевым раствором и оставил полностью открытой.

— Доживет? — тихо спросил Гольдин.

— До утра скорее всего должен. А потом кто знает…

Дальше пошли привезенные с вокзала. Их оказалось четырнадцать, а не восемь, как ожидалось, и приехали они в тех же повязках, в каких их сняли с поезда сутки назад. Двоих я отправил сразу за ширмы, там уже ничего не сделаешь. Трое требовали ножа немедленно: два обширных затека на бедре и осколочный перелом локтевого сустава с гнойным артритом и поражением кости.

Резали долго. Гольдин к концу держался на ногах уже едва-едва, и я отправил его спать, а Мухина оставил.

Домой я пошел, когда в бараке стало тихо, насколько там вообще бывает тихо. Мороз к ночи затянул. Светились окна ресторана, оттуда несло музыкой, и извозчик у подъезда бил себя рукавицами по бокам.

Во дворе горел свет во всех моих окнах. Я поднялся по лестнице, открыл, прошел в комнату и остановился в дверях.

Она была зашита полками от пола до потолка по стенам.

Семен слез со стула, взял тряпку и вытер руки. На полу еще лежали опилки и стружка.

— Принимайте работу, господин доктор.

Полки шли в шесть ярусов. По краю каждой доски он пустил тонкую планку, чтобы банки не сползали, если задеть. У окна оставил место под стол, как я говорил, и проходы между стенами не заужены.

Я взялся за среднюю доску и надавил. Держалась.

— Сосна сухая, хорошая. — сказал Семен. — Такое стоит, пока дом стоит.

— Отлично, — похвалил я. — А со склянками как?

— Перемыты, все сто шестьдесят четыре. Содой, в кипятке, потом сушил у печи горлом вниз. Битых восемь, я их отставил, но не выбросил, можете сами посмотреть.

— Не стану. Восемь на полторы сотни это ничего.

Он смотрел на меня без всякого ожидания похвалы, просто ждал, что скажу дальше. Я прошелся вдоль стен и посмотрел на все это как следует.

Работа хорошая. Даже очень. Не ожидал такого, надо признать.

— Полки годятся, — сказал я. — Только на них половину того, что нужно, ставить не будем.

Семен не удивился, но посмотрел на меня внимательнее.

— Вата, марля, порошки, — объяснил я. — Все, что рыхлое и мягкое, на открытом воздухе держать нельзя. Плесень летает, а мы ее и будем выращивать в лечебных целях. Ее в любом жилье полно, ты ее не видишь, а она садится на все подряд, и печаль.

— Значит, за дверцами надо.

— Правильно, за дверцами. Нужны три шкафа. Не буфеты со стеклом, а глухие, с плотными дверцами, чтобы закрывались хорошо, не в палец щель. Полки внутри.

— Новые дорогие.

— Новых и не надо. Завтра с утра купишь газеты, все, какие в Харбине выходят. Гляди объявления о продаже обстановки. Тут пол-Харбина живет на чемоданах: кто разорился, кто съезжает в Россию, мебель спускают за треть цены. Найдешь три штуки, торгуйся, найми подводу и привези.

— Одинаковые искать?

— Не важно. Важно, чтобы дверцы затворялись плотно и внутри без грязи. Если пахнет чем-нибудь резким, не бери, я в них не сапоги ставить буду. Вот на шкафы.

Я отсчитал деньги и положил на подоконник. Он не стал их сразу забирать, только глянул на пачку.

— Дальше, — сказал я. — Нужен бак, большой. Выварка, в какой белье кипятят. Такой, чтобы встал на кухонную плиту и не свалился. В нем будешь кипятить банки и всю посуду, с содой. Соды купи не фунт, а пуд: она пойдет ведрами. Уксусной эссенции четверть.

Семен вытащил бумажку и стал записывать.

— Ступки фарфоровые с пестиками, три штуки, разного размера. Не чугунные и не медные, а именно фарфоровые, белые. Ланолин и вазелин, по пять фунтов, аптечные, не тележную мазь. Ваты гигроскопической и марли бери сколько дадут, хоть все, что в лавке есть. Считай, что много не бывает.

— В аптеке столько ваты в одни руки не отпустят, — сказал Семен, не поднимая головы. — И спросят, кому.

— Тогда не в одной аптеке бери. Или не в аптеке вовсе: марля в мануфактурных лавках есть, ее китайцы в Фуцзядяне возами возят. Пусть будет чуть хуже качеством, это не страшно. Скажешь, доктор для частной практики берет. Это, кстати, почти что правда.

— Понял.

— Эфир медицинский. Фунта два, если дадут. Не дадут — не спорь, не ругайся и фамилию мою не называй. Скажи спасибо и уходи, за эфиром я схожу сам. Хлороформ то же самое.

Дальше пошло совсем простое. Сахару голову. Крахмала. Зерна сухого, пшеницы или ячменя, мешок, и чтобы не прелое, а из свежего привоза. Мясного экстракта, того самого, Либиха, в маленьких банках, черная соленая паста, взять сразу ящик, если найдется, он месяцами не портится и в тепле стоит.

— И мяса, — сказал я. — Свежего, говядины, фунтов тридцать для начала. Не для стола, для варки.

— Тридцать фунтов? — Семен впервые за вечер помедлил. — Пропадет.

— Зимой в Харбине не пропадет. На дворе мороз. Возьмем у хозяина угол в сарае, поставим там ящик, из досок обобьем, крышку с навесом, чтобы птица не растащила и собаки не подкопались. Кинул туда мясо, оно за ночь стало как полено, и лежи оно там до весны. Надо будет — вынес, отрубил топором сколько нужно, остальное обратно.

— Ящик я сколочу.

— Отлично. Про сарай я с хозяином сам договорюсь.

С Ковалевым мы договорились в тот же вечер, минут за пять. Я спустился в лавку, он как раз закрывался, гремел заслонками. Угол в сарае и место под ящик у стены — рубль в месяц. Он не спросил, что я собираюсь хранить. Взял деньги, вытер руки о фартук и сказал, что замок на сарай поставит новый, свой, из лавки, а ключей будет два.

Деловой человек. За то, что он не задает вопросов, я ему, по-хорошему, должен приплачивать отдельно.

Наверху Семен уже подмел стружку. Оставалось, наверное, последнее.

— Теперь про холод. Мне в этой комнате нужно место, где всегда будет прохладно. Не мороз и не тепло, а примерно как в погребе. Градусов пять, ну шесть.

Семен посмотрел на печь, потом на окно, потом снова на меня. Взгляд удивленный.

— В комнате с печью? Тут двадцать держится.

— В комнате с печью. Поэтому надо сделать ледник. Ящик в ящике: наружный побольше, внутренний поменьше, между стенками вершка три пустоты, и все набить войлоком плотно, без пропусков. Войлок купишь на толкучке, там его на валенки продают, лучше бери куском. Крышка такая же, двойная, и по краю притвор с валиком, чтобы холод не уходил. Внутрь противень, на противень лед. От противня трубка вниз, в стенке дыра, а под ней ведро: талая вода должна уходить сама, чтобы там не стояла лужа.

— Лед я найду. — сказал он.

— Да, с ним тут проблем нет. На Сунгари режут всю зиму, у любого водовоза купишь воз. Только не с улицы, он здесь грязный, такой не подойдет. Сложи в сарай, пересыпь опилками, до лета пролежит. Внутрь ящика повесишь градусник. Важно, чтоб держалось одинаково постоянно, не скакало.

Он подумал.

— За день не сделаю.

— А за день никто и не требует. Тут дела не на один день и не на два. Шкафы, лавки, ящик в сарае, ледник, лед. Делай по порядку, спеши, но не суетись. Чем раньше все встанет на место, тем лучше, но только не в ущерб.

— Понял. Он сложил свою бумагу вчетверо, убрал ее за пазуху и пошел на кухню возиться с печью.

Дверь я запер и сел на кровать разуваться. Азаров за вечер у меня не появился, и не прислал ни записки, ни кого-то от себя.

Ну, посмотрим. Я передал, что нужно срочно, дальше это их забота. Если у людей Ракитина здесь свои спешные дела и им не до меня — хорошо, значит, будем считать, что связи у меня нет, и работать соответственно. А если они при всем своем серьезном виде просто разгильдяи, то я это тоже приму к сведению.

Свет я загасил, лег и стал думать про Вельского. Что делать-то? Как понять, кто он?

Постоянно следить за ним в госпитале я, понятное дело, не могу. Спрашивать открыто про него у коллег нельзя, сразу все станет известно.