Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 3

— Не просто. Все четыре мешка до конца вскрыл. Оставь я хоть один, он бы и дальше душил, и вся работа впустую.

— Но такую рану не зашить, — сказал молодой. — Она же зияет.

— И не надо зашивать. Сейчас нельзя. Зашью сегодня, к вечеру опять раздует, давление вернется, и все сначала. Пусть лежит открытой.

Кожу и фасцию я так и оставил, зиять двумя длинными ранами. Те сосуды, что кровили заметно, я захватил зажимами и перевязал шелком, один за другим. Потом взял стерильную марлю, смочил ее теплым соленым раствором и рыхло, без всякого нажима, укрыл выпятившиеся мышцы. Чтоб не сохли, чтоб не пылились, а давить на них нельзя ни в коем случае.

— Послушайте меня, — сказал я, накладывая сверху совсем свободную повязку. — Кто вздумает затянуть бинт потуже, тот своими руками сделает то же самое, что делала фасция. Опять зажмет, опять задушит. Повязка должна лежать, а не стягивать. Свободно, чтоб палец проходил.

На голень я наложил еще легкую лубковую шину, на случай, если там и трещина в кости есть, но опять же, не притягивая, только придержать.

— Дальше так, — продолжал я. — Пульс на стопе щупать каждый час. И на тыле, и за лодыжкой. Пальцы, чувствует ли, тоже каждый час. И вот еще, важное: всю мочу собирать, до капли, смотреть цвет и сколько. Начнет темнеть, бурой пойдет, вроде мясных помоев, зовите меня немедля, хот днем, хоть ночью.

— А это к чему? — спросил старший.

— К тому, что раздавленная мышца, когда оживает, всякую дрянь в кровь спускает. Дрянь эта по почкам бьет. Моча потемнеет, значит, почки встали, и тогда уже не нога забота, а вся жизнь. Потому и собирать.

Теперь плечо. После голени оно и вправду было пустяком. Я снял повязку, промыл борозду теплым соленым раствором, вычистил из нее клочья сукна и крошки земли, срезал ножницами размозженные, висящие лохмотья по краям. Один сосудик все капал, его я подхватил и перевязал. Зашивать наглухо не стал и тут, прикрыл марлей. Через день-другой, если нагноения не будет, края можно свести. Ерунда, пятнадцать минут работы. Но именно из-за этого Стрижак и не сумел упереться раненой рукой и выползти. Работай рука, глядишь, такого с ногой бы и не случилось.

Руку я подвесил ему на косынке.

— Все, Матвей Кузьмич. Обе ноги при тебе.

Потом он начал отходить от хлороформа, ворочать головой. Поймал меня мутным взглядом.

— Нога… цела?

— Цела пока. Резать не дал. Только ты не радуйся шибко, лежать тебе долго. В седло не скоро.

— А долго ли?

— Месяцы. Не недели. Отвоевался ты у меня надолго.

Он то ли усмехнулся, то ли поморщился, не разобрать, и закрыл глаза.

Старший хирург глядел на две раскрытые раны на голени, потом на пилу, что так и лежала без дела на второй доске.

— Думаете, что все-таки спасли ногу? — сказал он. — Так-то можно сказать, что распороли ее и оставили гнить на воздухе.

— Пока спас. Через два дня спросим у самой ноги, согласна она со мной или нет.

За окном уже серело. Провозились долго.

— Потом приду, повязку сниму, мышцы гляну. Что серое омертвело, вырежу, что ожило, оставлю. Отек спадет, тогда края помаленьку начнем сближать. Не разом, за несколько дней. А коли разойдутся сильно, придется кожу пересаживать, лоскутом. Долгая история. Но нога, думаю, будет.

Старший помолчал. Потом протянул руку.

— Березин. Николай Саввич. Старший врач при дивизионном лазарете. — Он усмехнулся в усы. — Никогда не думал, что зауряд-врач расскажет мне что-то новое, но однако. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Пока, надо признать, любопытно, чем это кончится.

Я пожал руку. Спорить всю ночь и остаться при этом в нормальных отношениях, это дорогого стоило.

— До завтра, Николай Саввич.

Я накинул шинель и вышел. Светало. Мороз к утру еще придавил, снег под ногами визжал на каждом шагу. Деревня еще спала, только над кухнями поднимался дым да у коновязей возились дневальные.

По дороге к себе я думал про ногу. Ногу-то я, похоже, вытащил. Одну ногу, одному казаку. Ловко, ничего не скажешь. Но теперь мысли сами собой переключились на другое.

Через несколько дней вся эта прорва конницы двинется на Инкоу, и там будет не одна нога и не один казак. Там будут сотни раненых и убитых. Если правда все, что говорили ночью за коньяком, казаков положат на голом льду, как траву под косой. Проволока, пулеметы. И ляжет их столько, что мне их вовек не перештопать. А мертвых вообще штопать бесполезно. И главное, положат зря. Инкоу так не взять. В лоб такое не берется, тут и к бабке не ходи.

Куропаткин осторожничает — наверное, это плохо. Мищенко храбрится, а это еще хуже. Японцы ждут и потирают руки. Всем все известно наперед, и все равно попрут.

И тут я кое-что придумал.

А ведь если крепость не взять снаружи, ее иногда берут изнутри.

Я даже приостановился. Мысль была нахальная и, если вдуматься, дикая. Но чем дольше я ее рассматривал, тем меньше она казалась нелепостью. Что такое Инкоу? Порт, станция, склады. Гора всякой всячины: снаряды, патроны, провиант, фураж, керосин. Все, чем японская армия под Мукденом воюет. И вот это все свезено в одно место и лежит. Ждет спички.

Зачем гнать три тысячи всадников на проволоку, класть их пачками, чтобы в итоге кое-как поджечь склад издали пушкой, да еще и высветить этим пожаром собственные цепи? А если не пушкой? Если не снаружи, а тихо, изнутри, зато гораздо сильнее?

У меня в голове уже складывался план. Целиком, деталь к детали. Пироксилин можно свернуть в рулон и выдать за гигроскопическую вату. Бертолетову соль и марганцовку рассовать по аптекарским банкам, будто снадобья от чего-нибудь. Спирт и эфир везти в бутылях как средства для наркоза. Досмотрщик заглянет и не поймет, что у него под носом целый пожар в разобранном виде. А керосин, паклю, ракеты для фейерверков, все прочее грубое в самом Инкоу у китайцев за серебро купить, этого добра там навалом, китайцы фейерверки обожают.

Идти под видом врача. Немецкого, положим. Приехал доктор из Европы, торговые связи налаживать, лекарства предлагать. Дело житейское, в порту таких пруд пруди.

Соваться к Мищенко на прием было бы не очень правильно. Генерал занят по горло, у него весь день расписан, к нему очередь из полковников. Пока пробьюсь, пока изложу, он либо не дослушает, либо решит, что лекарь спятил. Нет. Тут надо на бумаге, чтоб он прочел, когда захочет, на свежую голову, обдумал и взвесил. Записка. Короткая, деловая, по пунктам, как рапорт. Чтоб не отмахнулся.

Я пришел к себе, согрелся, достал бумагу, чернила, обмакнул перо и начал писать.

«Его Превосходительству, командующему Сводным кавалерийским отрядом, генерал-адъютанту П. И. Мищенко. Докладная записка».

Дальше пошло само.

'Честь имею представить на усмотрение Вашего Превосходительства соображения касательно планируемой операции по уничтожению тыловой базы и складов неприятеля в порту Инкоу.

Анализ имеющихся сведений (я не стал уточнять, что они получены в ходе попойки от двух нетрезвых офицеров) о расположении противника указывает, что станция обладает глубоко эшелонированной обороной: подступы прикрыты многорядными проволочными заграждениями и пристреляны пулеметными расчетами. Применение спешенных кавалерийских частей для лобовой атаки на подобные укрепления с высокой вероятностью приведет к тяжелым и неоправданным потерям в отборном личном составе.

Артиллерийский обстрел с целью поджога складов также таит в себе угрозу. Пожар, начавшийся в тылу японских позиций, создаст крайне невыгодную для нас картину: пламя высветит наши цепи, наступающие по открытому льду, а обороняющийся неприятель останется в тени окопов. Это многократно увеличит действенность его пулеметного огня. Пожар, вызванный пушечным огнем, может быть достаточно легко потушен.

Во избежание напрасного кровопролития и для верного уничтожения запасов противника осмелюсь предложить проект скрытного проникновения на территорию Инкоу малой охотничьей партии.