Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 28

— Про меня.

— За что же вас тогда к нам? — Он смотрел поверх очков, без улыбки. — Впрочем, не мое дело. Полостные делаете?

— Делаю.

— Ампутации?

— Сколько надо.

— Сколько надо… — повторил он и снял очки. — Это хорошо, что сколько надо. Потому что назначаю я вас, доктор, в гнойное отделение.

Вот тебе и красивая жизнь. Ракитин бы прослезился: лучшей декорации для обиженного доктора не выдумаешь нарочно.

— Я, признаться, рассчитывал на операционную, — усмехнулся я.

— Все рассчитывали. — Он потер глаза. — Слушайте, как есть, чтобы потом не жаловаться. Госпиталь развернут на восемьсот мест, лежит тысяча. В гнойном двести человек. И на всех них сейчас три двадцатилетних зауряда, три фельдшера, которые с ног валятся, меньше десяти сестер милосердия и санитары. Они не лечат, просто успевают бинты менять и покойников выносить. Преувеличиваю, конечно, но не слишком. Был еще ординатор Свербеев — но только что свалился с воспалением легких. Да и не тянул он там работу, по правде говоря. До него был еще один — запил и списан в Россию. Профессора туда не идут. У них чистая работа, отчеты, наука. А люди гниют заживо, их каждое утро оттуда выносят. Мне туда нужен хирург с руками и с крепким желудком. Судя по бумаге, у вас есть и то и другое.

— Весело… — протянул я.

— Да. Вам придется взять на себя самое сложное здесь.

— Перевязочного материала хватает? Хотя бы это есть? — спросил я. — Спирт, карболка и прочее?

— Материала хватает, пока я за него воюю. — Он улыбнулся одной стороной рта. — Спирт по требованию, а требования режут. Карболки — залейся. Чем богаты.

— Когда приступать?

— Завтра к семи тридцати. Придете, оформите бумаги, со всеми познакомитесь, затем примете отделение у Гольдина, он там сейчас старший. — Сазонов пододвинул к себе ведомость, показывая, что разговор окончен.

— Ясно, — сказал я.

* * *

Глава 11

У мертвецкой стояли сани. Санитар накрывал груз рогожей и придавливал края деревяшкой, чтобы не задралось на ветру. Возница сидел на оглобле и с безразличием ждал, поглядывая в сторону кухни. Я прошел мимо, миновал проходную и вышел за ворота.

До квартиры идти минут десять. Пока шел, я думал об одном.

Двести гнойных. Это значит газовая гангрена, при которой мышца под пальцем хрустит, как мокрый снег. Флегмоны с затеками по фасциям, когда гной уходит от раны на бедре вверх, под пупартову связку, и никто этого не видит, пока человек не начнет гореть. Огнестрельные переломы, перешедшие в остеомиелит, где мертвая кость лежит в свище. И много чего еще.

Однако скальпель у меня есть, руки есть. Я могу вскрыть флегмону вовремя, а не через три дня. Могу делать широкие разрезы вдоль всей затечной полости, а не аккуратные щелочки, из которых ничего не течет. Могу поставить дренаж так, чтобы он работал, и менять его, а не оставлять один тампон на неделю, пока он не превратится в пробку. Могу иммобилизовать конечность и не давать ей болтаться в носилках. Все это работает и все это снизит смертность. Может, вдвое.

А вторая половина умрет все равно. Потому что против сепсиса у здешней медицины нет ничего. Совсем ничего. Есть карболка, которой можно жечь ткань, и есть сулема, которой можно отравить и больного, и себя. Когда микроб уже пошел по лимфе и по крови, снаружи его не достанешь никаким раствором. Тут нужно то, что работает внутри.

Значит, пенициллин. Срочно. Никаких других вариантов нет, все остальное будет возней, полумерами.

Дальше начиналась арифметика, и она мне сразу не понравилась.

В отряде у меня стояло несколько банок, и их хватало. Потому что раненых был десяток, а тяжелых — двое-трое. А тут двести. Каждому нужна пропитанная пенициллином повязка, и не раз в неделю, а каждый день, пока рана не начнет чиститься. Считай стакан на человека в сутки. Десятки стаканов. Несколько литров в день как минимум.

Плесень растет восемь-десять суток, потом банку можно сцедить один раз, и все, она отработала, ее мыть и заряжать заново. Значит, в работе должно стоять не тридцать банок, а сотни, и все они одновременно на разных сроках, партиями, чтобы каждый день что-то поспевало. Плюс бульон варить, плюс посуду выпаривать, марлю и вату покупать, фильтровать, греть помещение круглые сутки без провалов, потому что стоит выстудить на одну ночь — и вся партия захиреет.

И некоторые склянки все равно пропадут. Полезет в них не то, что нужно. Такие надо ловить каждый день и выбрасывать, не жалея, иначе они заразят соседние.

Это уже не мое личное дело в свободные полчаса. Это работа целый день и каждый день. А я с половины восьмого утра буду в бараке и, судя по всему, до темноты.

Один я это не сделаю. Бесполезно. Хоть разобьюсь вдребезги.

Значит, нужен человек. Не врач, врача искать тяжело, да он мне тут не требуется. Нужен кто-то вроде денщика, только чтобы с головой. Мыть, выпаривать, варить картофельный или другой отвар, разливать, следить за печью и за градусником, вести счет банкам, выбрасывать испорченные и желательно помалкивать про все это.

Эх, Терентия бы сюда. Он бы справился. Мужик неграмотный, но понятливый, и руки у него растут откуда положено: инструменты кипятить я его научил за два дня, и после этого он их кипятил лучше меня. Правда, тут дело потоньше. Тут надо не просто выполнить, а замечать: эта банка правильная, а эта уже нет. Хотя, если объяснить не один раз, а десять, и показать пальцем на пленку, и заставить повторить своими словами… Может, и вышло бы.

Только Терентий сидит в отряде Мищенко, и генерал его никуда не отпустит. Да это и невозможно, скорее всего.

Ладно. Допустим, человека я найду. Вопрос, куда его девать и где ставить банки.

В госпитале — исключено, даже если вдруг выделят помещение. Температуру, стерильность и все остальное соблюсти невозможно. Санитары растащат все, до чего дотянутся, а склянки с мутной жидкостью будут ходить по рукам, и кто-нибудь обязательно попробует ее на вкус. И это еще ерунда. Главное другое: чтобы прекратить всю затею хватит одного инспектора с пенсне: посмотрит на банки, скажет «так-с» и уедет писать бумагу. Ну уж нет.

Значит, у себя. Только в одной комнате мне жить и держать производство не выйдет: спать вплотную к пятидесяти склянкам бульона (или сколько их будет) — идея так себе.

Нужна вторая квартира. Рядом, в этом же доме, чтобы ходить недалеко. Комнату целиком под банки, помощника на кухню. Кухня здесь прихожая, но с печью, и человеку на ней вполне можно жить, тем более что жить он будет лучше, чем в казарме. Обычное дело для этих времен — спать на кухне.

К дому я подошел уже с готовым решением. Заходить к себе не стал, свернул в лавку.

Скобяная лавка Ковалева торговала всем, что делается из железа, и еще половиной того, что не делается: гвозди в ящиках по номерам, замки, дверные пружины, топоры, ведра, печные заслонки, самоварные трубы, мышеловки. Сам Ковалев, Прохор Данилович, стоял за прилавком и заворачивал в бумагу дверные петли для китайца в ватной куртке.

Китаец забрал петли и ушел.

— Господин доктор. Печка греет?

— Греет. Прохор Данилович, у вас на площадке вторая квартира стоит пустая. Кто в ней?

— Никто. — Он снял с прилавка обрезки бумаги. — Пару месяцев никто. Телеграфист жил, из управления дороги, женился и переехал в Новый Город, поближе к тестю. С тех пор порожняя.

— Я ее сниму.

Брови у него поднялись, но лицо не изменилось.

— Обе, значит, будете держать?

— Обе.

— Тесно вам, что ли, доктору одному в одной?

— Тесно.

Он подождал, не скажу ли я больше. Я не сказал. Он и не переспросил, зная о том, от кого я здесь. Надо — значит надо, его дело маленькое. Но платить за нее ведомство Ракитина не будет. Во всяком случае, такой договоренности не было.