Петербургский врач 7 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 24

Мы сели через два столика, взяли щи и котлеты. Сомов рассуждал о харбинских ценах на овес. Я ел и вполуха слушал — и его, и ротмистра, которого трудно было не слушать. Тот как раз рассказывал жене, каких людей он знает в штабе наместника и как эти люди его ценят. Судя по голосу, ценили его там все поголовно. Дама резала котлету и кивала в нужных местах.

Крик я услышал раньше, чем понял, что это не крик, а его отсутствие.

За столиком жена ротмистра стояла, опрокинув стул, обеими руками держась за горло. Рот открыт — и ни звука. Ни кашля, ни хрипа, ничего. Лицо наливалось багровым. Ротмистр что-то говорил ей, потом вскочил, хлопнул ее по спине ладонью, раз, другой.

Все. Часы пошли. Вот повезло-то девушке.

— Воды! Дайте ей воды! — крикнула жена инженера.

— Воды не давать! — Я уже шел между столиками. — Я врач! Захлебнется!

Классика. Кусок в дыхательном горле, полная закупорка. Она молчит, потому что воздуху нечем идти. Три, от силы четыре минуты — и мозг начнет умирать. А вокруг уже сгрудились: кто-то стучал ей по спине, кто-то совал стакан, официант метался с полотенцем, как будто полотенце тут могло помочь.

— Все выйдите из вагона! — закричал я. — Я врач, я окажу помощь! Всем выйти! Быстро!

Кто-то попятился к дверям. Кто-то, наоборот, полез ближе — поглядеть. В узком тамбуре образовался затор: выходящие уперлись в любопытных из соседнего вагона, и вся эта каша застряла в проходе намертво.

Черт с ними. Некогда.

Дама уже оседала, цепляясь за скатерть. Губы начали синеть. Я знал, что надо делать, — и знал, как это будет выглядеть со стороны. Прием Геймлиха, о котором пока что никто не знает. Мужчина хватает чужую жену сзади, в обхват, и давит ей на живот. При муже. При публике. Прекрасно. Просто прекрасно.

— Ротмистр! — Я повернулся к мужу. — У вашей жены кусок в дыхательном горле. Мне нужно резко сдавить ей живот, снизу вверх, иначе она задохнется. Две минуты у нас, не больше. Вы поняли?

— Что?.. — Он смотрел на меня, как баран. — Живот? Какой живот? Наталья Кирилловна, да что же вы…

— Вы поняли меня или нет⁈

— Не сметь! — Он вдруг налился краской. — Не сметь прикасаться! Я сам! Натали, дыши! Я приказываю!

Приказывает он. Все, бесполезно.

Я обошел его, поднял женщину — она уже почти не держалась на ногах, обмякла, — развернул спиной к себе, обхватил под грудью. Кулак под ложечку, вторая ладонь сверху, резкий толчок вверх.

И ничего.

Кулак уперся в сталь. Корсет. Спереди, по всей середине живота, стояла планшетка — стальная пластина от груди до низа, а бока держал китовый ус. Она была зашнурована в футляр, и продавить этот футляр не смог бы и Сомов вместе со своей лошадью. Толкнул еще раз, сильнее. Без толку. С тем же успехом можно делать этот прием рыцарю в латах.

— Что? — изумленно просипели сзади.

Я обернулся. Ротмистр стоял в двух шагах, доставая наган. Ствол поднимался, ходил ходуном, лицо белое, глаза бешеные. Он видел, как чужой мужчина тискает его жену, и больше не видел ничего.

— Застрелю!

Времени на переговоры не оставалось. Я опустил женщину, шагнул к нему — он не ждал, что к стволу шагают навстречу, — и с левой, коротко, в челюсть. Вложился корпусом, как учили. Ротмистр сел на пол, глаза у него поплыли, наган стукнул о ковровую дорожку. Я подобрал револьвер, сунул за пояс, под китель. Потом разберемся.

Нож вышел из-за голенища сам собой. Спасибо, Матвей Кузьмич.

Я повернул женщину на бок, лицом от себя, разрезал платье по спине сверху вниз — шелк разошелся с сухим треском — и следом шнуровку корсета, все перехваты разом. Стрижак не соврал: резал нож так, что бритве оставалось завидовать. Корсет распался, я сдернул его вперед, через планшетку, и отбросил.

Теперь заново. Поднял ее, спиной к себе, кулак под ложечку, выше пупка. Толчок. Второй. Тело в руках висело мешком, и на секунду мелькнуло: поздно. Третий толчок, злой, от души.

Из горла вылетел кусок мяса.

Она вздохнула. Со свистом, судорожно, всем телом — и закашлялась, и это был лучший кашель, который я слышал за последний месяц. Я усадил ее на диванчик, придержал за плечи. Дышит. Хрипло, часто, но дышит. Лицо из синюшного делалось просто бледным, губы розовели. Пульс частил, но это нестрашно. Жить будет.

— Дышите, — сказал я ей. — Не спешите. Глубоко и спокойно. Все позади.

Она смотрела на меня во все глаза и дышала. По щекам текли слезы, обычное дело после такого.

А сзади поднимался ротмистр.

Поднимался он тяжело, держась за стол, и челюсть у него уже начинала припухать. Не сломана ли? Хук вышел на совесть. Но соображение к нему вернулось, к сожалению, тоже. Хотя стоит ли это называть «соображением»?

— Вы… — Он выпрямился. Голос сорвался, он начал снова: — Вы ударили офицера. Вы… вы посмели раздеть мою жену. При всех. Я требую удовлетворения. Дуэль! Немедленно, на первой же станции! Верните мне револьвер, я вас из него же и застрелю, как собаку!

Публика — та часть, что застряла в дверях и все видела, — молчала. И молчание это было нехорошее. Я прикинул, как все выглядело с их стороны: доктор кричал и выгонял всех вон, потом схватил чужую жену, потом ударил ее мужа, отнял оружие, изрезал ножом платье. То, что дама в конце ожила, несколько выбивалось из общей картины, но кто ж в такие тонкости вникает.

— Господин ротмистр, — начал я, — ваша жена умирала. У меня не было времени…

— Молчать! Вы мне ответите!

Сквозь затор в дверях протолкался немолодой подполковник с седыми усами, в накинутой шинели. Комендант поезда. Он оглядел вагон — опрокинутый стул, разрезанное платье, корсет на полу, и остановил взгляд на ротмистре.

— Что здесь происходит?

— Господин подполковник! — Ротмистр вытянулся, насколько позволяла челюсть. — Этот… этот господин напал на мою жену! Сорвал с нее платье! Ударил меня! Я требую…

— Он требует, — сказал подполковник без выражения. — А дама ваша, простите, минуту назад дышала?

— Что?..

— Мне сказали, что супруга ваша умирает, задохнулась куском. Синяя, без чувств. Так мне сказали, и я поспешил. А сейчас она сидит и дышит. Я в медицине не силен, ротмистр, но арифметике обучен: была мертвая — стала живая. Между этими двумя событиями стоит доктор. Какие у вас к нему претензии?

— Он… он ее хватал! Раздел! При публике!

— А еще он, — подполковник повысил голос, — если я не путаю, он кричал на весь вагон, что он врач, требовал всех выйти и пытался вам объяснить, что намерен делать. Публика не вышла, вы не выслушали. Дальше.

— Я требую удовлетворения! Дуэль!

— Отставить. — Голос у подполковника сделался совсем жесткий. — Врач под Красным Крестом, ротмистр. Некомбатант. Вызывать его на поединок вам конвенция не позволяет, честь мундира не позволяет и здравый смысл не позволяет. Вы бы еще полкового священника к барьеру потребовали. Врачей на войне не убивают — ни противник, ни, тем более, свои. А что медицина его выглядела странно… — Он покосился на разрезанный корсет. — Если медицина выглядит странно, она не перестает быть медициной. Дама жива. Остальное — слова.

— Я этого так не оставлю, — глухо сказал ротмистр. — Я буду жаловаться. По команде.

— Ваше право. — Подполковник повернулся ко мне. — А вас, доктор, я попрошу об одолжении. Народ взбудоражен, разговоры пойдут по всему поезду, и к Харбину вы в них будете уже душителем и разбойником. Расскажите людям, что вы делали и почему. Здесь, сейчас, при всех. Считайте, что это просьба.

Разумно. Лучше одна лекция, чем сутки сплетен.

— Извольте, — сказал я. — Только сначала даму нужно увести и уложить. Ей сейчас нужен покой, теплое питье и ничего больше. Горло будет болеть день-два, это пройдет.

Жену ротмистра увела какая-то женщина, накинув на разрезанное платье шаль. Та нашла меня глазами и благодарно посмотрела на меня. Сказать что-то побоялась. Я коротко наклонил голову.

Ротмистр остался — стоял у окна, спиной к публике, и трогал челюсть. Публика же, наоборот, набилась в вагон вся, сколько влезло: затор в дверях рассосался сам собой, теперь все ломились внутрь. Люди — они такие.