Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 31

Складываем. Договор, по которому никто ничего не должен, никогда и ни при каких обстоятельствах.

Значит, вопрос у него будет не про подпись. Подпись поставят второго мая, я сам ему эту дату назвал ещё в марте, и отменять уже нечего: послу, Литвинову даны указания, всё катится.

Вопрос у него будет про то, что с этой бумагой делать дальше.

Как заставить их дописать протокол о сроках ратификации. Как вытянуть приложение по военным вопросам. Как превратить обязательство вообще в обязательство конкретно.

И честный ответ на этот вопрос — никак.

Никак, потому что Лаваль едет не за этим.

Я встал и прошёлся по комнате.

Лавалю не нужен союз с нами. Лавалю нужна карта в руках, чтобы торговаться с Берлином. Он и говорил это почти открыто: подписываю с русскими, чтобы иметь больше преимуществ, когда сяду разговаривать с немцами.

Смотрите, господин рейхсканцлер, у меня теперь Москва за спиной. Хотите, чтобы её там не было? Давайте обсуждать, что вы мне за это дадите.

Ключевой вопрос звучит так — зачем Лаваль едет в Союз. Раз уже договор подписан и у него есть козырь. И это тоже было в справке. Едет он потому, что дома у него своя война. Французские коммунисты — сила серьёзная, и все эти годы они вели кампанию против собственной армии: против военных кредитов, против двухлетней службы, против призыва. Не служите, не голосуйте за оружие, долой империалистическую военщину. Правительство их давило, они давили в ответ.

А теперь представьте, что французский коммунист открывает газету и читает, что товарищ Сталин лично одобряет заботу Франции об укреплении её обороны.

Всё. Кампания кончилась в тот же день. Не потому, что их переубедили, а потому, что переубеждать больше некого. Для них Москва — не мнение, для них Москва — это инстанция.

Лаваль получает то, чего не могли добиться ни его полиция, ни его пресса, ни его парламент. Одной чужой фразой он разоружает собственную оппозицию слева и получает голоса за военный бюджет.

И платить за это он не собирается.

Вот тут я и сел обратно.

Потому что понял, что у Сталина на руках, если разобраться, не так уж и пусто.

Фраза про французскую оборону не стоит ему ни копейки. Она ничего не отнимает, ничем не связывает и вообще ни на что не влияет внутри страны. А для гостя она стоит дороже всего договора.

Это идеальный товар: даром достаётся, дорого продаётся.

И вот тут возникает единственный ход, который вообще возможен в этой ситуации.

Не давать её сразу.

Пусть попросит. Пусть попросит второй раз. Пусть объяснит, зачем. И в ответ — маленькая встречная просьба: протокол о сроке ратификации. Или хотя бы консультации между штабами, без обязательств, просто консультации, просто чтобы люди познакомились.

Он откажет.

Почти наверняка откажет, я это знал заранее, и Сталин это поймёт часа через два после начала разговора.

Но вот тогда всё и становится ясным.

Потому что одно дело — подозревать, что союзник пустой. И совсем другое — проверить это на конкретной просьбе в конкретный день и получить конкретное «нет».

Подозрение стоит ноль. Проверенный отказ стоит года планирования.

Если Франция не будет воевать за нас ни при каких обстоятельствах — значит, не надо строить оборону в расчёте на второй фронт. Значит, всё, что есть, идёт в свои моторы, своё топливо, свою связь. Ровно туда, куда я и просил в прошлый раз и на что Молотову жалко валюты. Который и так кот наплакал.

А главное — если единственный союзник в Европе оказался бумажным уже в тридцать пятом, то мысль о том, чтобы когда-нибудь договориться с немцами напрямую, перестаёт быть немыслимой.

Я даже поморщился, когда до этого додумался.

Потому что помнил, чем всё кончилось в августе тридцать девятого, и не был уверен, что хочу подтолкнуть его к этому на четыре года раньше.

Но был и ещё один резон, и он для меня был главным.

Всё это проверяется через две недели.

Сталин просил мелочь, лишь бы точную. Он получит не мелочь. Он получит поведение человека, который ещё не выехал из Парижа: с чем приедет, чего попросит, как ответит на встречное предложение и чем всё кончится.

И если это сойдётся — а это сойдётся, — дальше меня будут слушать иначе.

Глава 19

ТИЗ у меня был уже неделю, но по-настоящему я его распробовал только по дороге в Одессу.

Машина оказалась новая, тридцать пятого года, из первой таганрогской партии — одноцилиндровая шестисотка, шестнадцать с половиной сил, коляска отдельно, в углу, под чехлом. Коляску я брать не стал, зачем она мне?

И правильно сделал.

Первые километры из Тирасполя в Одессу я ехал как дурак. Знание в руках лежало готовое, пальцы сами находили рычаги, но само тело этому знанию не верило и всё время пыталось переспросить. Ничего подобного у меня не было ни с рукопашкой, ни со стрельбой. Похоже, тут разрабы не доработали.

Особенно бесила коробка передач: рычаг у ТИЗа стоит справа на баке, кулиса с пазами, и переключаться надо рукой, отпуская газ. То есть правая рука уходит с ручки, и в этот момент мотоцикл едет сам по себе, а ты ему не хозяин.

Первые три раза я при переключении вилял, теряя координацию.

Потом приспособился и перестал.

К середине пути я уже гонял по пустой грейдерной дороге и пробовал всё подряд. Разгонялся до предела — километров восемьдесят взял, дальше мотор начинал тянуть с надрывом и просить пощады. Тормозил по-всякому. На укатанном грейдере передний схватывал коротко и честно. А на сыром просёлке я нажал тормоз и переднее колесо тут же встало, машину повело боком, и я едва удержался, уперевшись ногой. Сползал на обочину, в сырой песок, и учился не бороться с рулём, а отпускать его, потому что переднее колесо само находит дорогу, если ему не мешать.

Отдельно попробовал ехать стоя — на подножках, слегка присев. На грунтовке это меняло всё: машина переставала бить в поясницу, а ямы уходили в ноги. Но долго так, разумеется, не покатаешься. Тело устает. Впрочем, и у этого был плюс:

Навык «Вождение мотоцикла»: 1 → 2.

Освоены приёмы управления на грунте, торможение в повороте, посадка стоя.

Уже на подъезде к Одессе, я понял, чего этой машине не хватает.

Мощности.

Шестнадцать сил на сто восемьдесят кило — это прилично, пока ты один и пока дорога сухая. А теперь навесь коляску, посади туда человека, дай ему рацию на колени, добавь весенний чернозём, не говоря уж про пулемет — и всё. Мотор начнёт тянуть в гору на второй, а на подъёме с грузом сядет. Для взвода нужна машина сил на двадцать пять, желательно с приводом на колесо коляски, и такой в стране нет и ещё долго не будет. Впрочем, кто мне мешает ускорить все в радиограмме?

Я поймал себя на том, что уже прикидываю, как это изложить Сталину.

В Одессу я въехал в двенадцатом часу, весь в рыжей пыли до бровей.

Мотоцикл оставил во дворе штаба дивизии, у забора, где стояли две эмки и полуторка. Караульный на воротах даже не спросил ничего — меня тут знали.

Поднялся на второй этаж, к двенадцатой комнате, отряхнулся, как мог.

Гуляев сидел за столом и пил чай.

Не работал, не писал, не разбирал бумаги — просто сидел, держа стакан в подстаканнике обеими руками, и смотрел в окно. Перед ним лежала раскрытая папка, которую он, судя по всему, не трогал давно.

— Ковалёв. — Он даже не повернулся сразу. — Садись. Чаю хочешь?

— Хочу.

Он налил из чайника на подоконнике, подвинул сахарницу. Я захрустел рафинадом.

— Матвей Кузьмич, что случилось?

— Ничего не случилось. — Гуляев поставил стакан. — В том и беда, что ни-че-го.

Он помолчал.

— Приказа нет.

Я ждал.

— Четвёртый месяц, — сказал он. — Я в январе сел в это кресло временно исполняющим. Аттестацию прошёл, представление ушло в округ в феврале. Якир подписал в марте, мне человек знакомый сказал по секрету. И всё. С марта тишина.