Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 10

Он развернулся к Ягоде.

— Это плохо подготовленная операция, товарищ Ягода. Я бы даже сказал — безграмотно подготовленная.

Нарком пошёл пятнами.

— Николай Иванович, вы никогда не занимались агентурной работой и…

— Я занимался проверкой того, как её ведут другие.

— Хватит, — сказал Сталин.

Он прошёлся вдоль стола до окна и обратно.

— Разберём по существу. Что мы имеем. Восемь месяцев работы. Люди, документы, деньги, двойной агент — надо думать, ценный. И всё это построено так, что решающий этап зависит от того, повезёт группе перейти реку или не повезёт. Плюс пограничники и армия совершенно не в курсе — Он остановился. — Замечательный результат. Отличная работа!

Ягода молчал.

Сталин поднял трубку из пепельницы и ткнул ею в сторону Ягоды.

— Не слишком ли много ошибок в последнее время, Генрих?

Ягода поднялся.

— Иосиф Виссарионович, я прошу…

— Сядьте.

Он сел.

— Я поставлю вопрос о замене наркома внутренних дел на ближайшем Президиуме, — сказал Сталин ровно, будто зачитывал уже написанное. — Начинайте передавать дела товарищу Ежову.

Ежов сидел, сложив руки, и лицо у него было совершенно неподвижное.

А Сталин уже отвернулся, вернулся к своему столику и сел над бланками с цифрами. Взял карандаш. Нашёл пальцем строчку в блокноте.

И продолжил расшифровывать.

* * *

Разбудила меня музыка.

Не труба, не крик дневального — музыка. Торжественная, оркестровая, с медью и литаврами, из тех, под которые в моё время показывали заставки к чемпионатам.

Она звучала прямо в голове.

Я подскочил на земле и увидел, что весь мой обзор занят.

ГЛОБАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ

Впервые за время открытого бета-тестирования участник изменил ход истории игрового мира.

Зафиксировано устойчивое изменение сюжетной линии высшего уровня. Последствия распространяются за пределы личной ветки участника и затрагивают общий сценарий.

Игрок: Ефремов Алексей. Сессия BT-0047.

И моё лицо.

Моё собственное лицо, с той самой анкетной фотографии, которую снимали перед погружением: стриженый парень девятнадцати лет, в футболке, с дурацкой полуулыбкой человека, которому сказали «смотрите в камеру». Портрет висел посреди обзора в золотистой рамке, а по бокам его обрамляли две лавровые ветви.

Лавровый венок. Господи.

Начислено: 250 000 рублей на счёт участника.

Так держать, Алексей!

Музыка догремела последним аккордом и стихла.

Я сидел на шинеле, смотрел на своё лицо в лавровом венке и матерился.

Про себя, разумеется, — рядом спал Фомин и красноармейцы.

Матерился я долго, изобретательно и с чувством, и если бы кто-нибудь записал, получилось бы неплохое пособие.

Потому что двести пятьдесят тысяч.

Четверть миллиона. За которые Лёха Ефремов, второкурсник в академе, вообще-то и подписывался на весь этот аттракцион — ради денег, ради того, чтобы у матери был аппарат, врачи и всё по списку, который висит на холодильнике под магнитом с Казанью.

И вот они, деньги. Начислены. На счёт участника.

Участника, который лежит овощем в капсуле и юридически не является лицом, способным к волеизъявлению.

Я не могу с этого счёта снять ни рубля. Не могу перевести. Не могу распорядиться. Моя переписка не порождает юридически значимых последствий и приобщается к материалам дела в качестве технической информации — сами же написали.

А мать в это время ходит по судам и экспертизам, и я даже не знаю, на что она наняла адвоката.

Хотя.

Я замер.

Смартфон.

Если ей отдали мои вещи — а вещи должны были отдать, я же не арестован, я в медицинском учреждении, — то у неё есть мой телефон. И она знает пароль, я сам его при ней вводил сто раз. И банковское приложение там стоит.

Значит, если деньги упали на тот же счёт, куда шёл аванс, — она их увидит. И, если сообразит, снимет.

Тонкая ниточка. Очень тонкая. Но других у меня нет.

Я вызвал форму обращения.

В юридический департамент ООО «Скайнет». От участника программы бета-тестирования, сессия BT-0047, Ефремова А.

Первое. Прошу сообщить, на какой счёт зачислено вознаграждение в размере 250 000 рублей, начисленное мне в связи с игровым событием, и уведомлён ли о начислении мой законный представитель Ефремова Т. Н.

Второе. Прошу передать законному представителю сведения о наличии данных средств и обеспечить возможность их использования на моё лечение и содержание.

Третье. Прошу подтвердить, что личные вещи, находившиеся при мне в момент погружения, в том числе средства связи, переданы законному представителю.

Четвёртое. Прошу сообщить о ходе процессуальной проверки по факту инцидента и о результатах судебно-психиатрической экспертизы, о предоставлении которой я просил в обращении БТ-0047/4.

Ефремов Алексей.

— Отправить.

Сообщение отправлено. Присвоен регистрационный номер БТ-0047/5.

Я подождал.

Минут десять, наверное. Совершенно по-дурацки, зная, что там сейчас глубокая ночь или, наоборот, рабочий полдень, и что никто ничего мне не ответит, и что регламент — тридцать календарных дней. Четыре месяца у меня тут.

Ничего.

Пусто.

Просто ещё один номерок в копилке, пятый по счёту, и всё.

Я откинулся на шинель и закрыл глаза.

Двести пятьдесят тысяч.

Знаете, что самое смешное? Я даже не сообразил сразу, за что именно их дали. Изменение истории мира — это, простите, что? Радиограмма? Или то, что четверо в лодке не доплыли до румынского берега и Ягода теперь передаёт дела? Наверное, последнее.

Спросить не у кого. Система не объясняет, а Тим за такие вопросы дерёт трудодни.

Так и живём: изменил ход истории, получил четверть миллиона, лавровый венок и ноль возможности этим воспользоваться.

Так держать, Алексей.

Снаружи посветлело, и в балке уже кто-то возился у остывших костров — Приходько, конечно, кто же ещё.

Рядом заворочался и сел Фомин. Посмотрел на часы, потом на меня.

— Товарищ командир, шесть.

— Поднимай.

Старшина намотал портянки, натянул сапоги. Потом набрал воздуха и рявкнул так, что в акации проснулись все птицы разом:

— Взво-од! Подъё-ом!

Глава 7

Взвод поднимался тяжело.

Люди выползали из палаток и из-под шинелей, кряхтя и держась за поясницы, — вчерашние двадцать пять километров с камнями отозвались с утра сполна. Кто-то сразу захромал, кто-то не мог разогнуть спину.

Оправка, умывание у родника — ледяная вода мгновенно привела всех в чувство.

А потом я вывел взвод на опушку.

— Товарищ командир, — осторожно сказал Гнатюк, — а может, сегодня без этого? Ноги ж отваливаются.

— Ноги отваливаются, а руки на месте. Разбиться по парам.

Разбились. Постанывая.

Час рукопашки на опушке, по росе, при встающем солнце.

Начали с падений — куда без них, — потом пошли броски. Я работал с Цыганковым: показывал на нём, а взвод повторял в парах.

— Захват за отвороты спереди. Смотрите: он тянет — я не упираюсь, я иду вместе с ним. Шаг, разворот, бедро под живот. Цыганков, тяни.

Цыган потянул, я вошёл, и он полетел.

— Ещё раз, медленно. Смотрите на ноги. Нога ставится сюда, не сюда. Нужно подсесть под соперника.

Потом освобождение от захватов. Кисть, предплечье, горло спереди, горло сзади. Цыган, вошедший во вкус, душил меня с таким энтузиазмом, что пришлось напомнить, что здесь не война, а учеба.

Потом удары и блоки. Не боксёрские — простые, короткие, те, что работают в шинели и в тесноте: локоть возле уха и все такое.

Взвод пыхтел, ронял друг друга и понемногу просыпался.

А я показывал приёмы на автомате — руки делали сами, спасибо второму уровню рукопашки — и думал совсем о другом.

О Ягоде.

Потому что если сон не соврал, а он пока ни разу не соврал, то нарком внутренних дел уже начал передавать дела. И это, между прочим, событие.