Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 35

Я иногда пробовала лгать обо всем на свете, но больше пяти минут эдакого перформанса не выдерживала.

В любом случае, наврал Эльф о реакции своих родителей на Лешкину операцию или нет — они не приехали и даже не позвонили. Нас навещали там мои родители и подруги, а родственники со стороны мужа заняли выжидательную позицию.

Мариам смотрела на Эльфа с презрением.

— Он еще и сирота? И без друзей? — спросила она меня в последний день перед нашей выпиской.

— Нет. Почему ты так решила?

— Тут были твоя мама, твой папа, брат. Две твои подруги и один друг. Все твои! А его где? Может, приезжий? Так мои и из Воронежа на выходные вырывались!

Да, родственники Мариам и ее мужа, который остался в Чечне с дочерью, в больнице перебывали десятками.

— Мариам, твой муж ведь тоже тут не был! А ты моего упрекаешь беспрестанно!

— Зато здесь были шесть его братьев, три сестры, тетки, дядьки… Родители его умерли, а то бы и они приехали. А эти… В Москве только половина из них. Остальные — кто в области Московской, кто в Твери. А все хотят Маги проведать. И из Воронежа!

Я не сказала ей, что большая часть моих родственников не знали о болезни Лешки. Незачем это. Все равно они вряд ли помогут, а вот дурными мыслями и навредить легко.

Не люблю родственников, а некоторых даже терпеть не могу. В основном потому, что их не выбирают, а многие из них — люди неприятные, неблизкие, неинтеллигентные. Как-то так получилось, что мамины родственники все как один мне нравятся, а вот папины…

Сплошь пивные алкоголики, куда ни глянь. Есть парочка тех, кто из этой категории выпадает, но эти как раз снобы, да такие, что мой собственный снобизм рядом с ними бледнеет и тает.

Так что проблемы с Лешкой стали им известны лишь после промежуточного финиша.

В день, когда нас выписывали, Мариам была грустна, но, по обыкновению, спокойна. Она отрешенно сидела на лавочке в коридоре и читала книжки Маги. Я бросала в ее сторону умоляющие взгляды через открытую дверь, но Мариам почти не подходила ко мне, охваченной лихорадкой сборов.

За недолгое время в больнице мы скопили груды барахла, которое надо было вывезти. Лешка путался под ногами, муж опять куда-то пропал, не отвечая на телефонные звонки. У него это называлось «прекрати мне названивать, на работе запарка». Иногда запарка затягивалась на три-четыре дня, и угадать ее продолжительность было невозможно.

Однако я каждый раз изумлялась, когда Эльф исчезал в ответственные моменты.

Так, например, он пропал во время моих родов и появился лишь через три дня. Вечером, когда я визжала и материлась от боли в предродовой палате, пытаясь выпустить Лешку на волю, Эльф сказал моей маме:

— Я не могу это терпеть тут. Поеду проветриться.

Автомобиля у него тогда не было, потому представить, куда мальчик отправился в одиннадцать вечера в небольшом подмосковном городишке, было сложно.

Но тем не менее рожающий отец исчез. Ни о чем не догадываясь, я то лежала, то бродила на четвереньках по палате, вдохновленная примерном дамочки, у которой вылуплялся уже третий, то молилась святой Татьяне, чья иконка стояла на подоконнике.

Кажется, это был единственный раз в жизни, когда мне вздумалось помолиться. И подозреваю, что я что-то наобещала строгой даме и потом она меня наказывала за невыполнение слова. Мне много лет стыдно из-за того, что вспомнить суть обещаний я не могу. Как и поверить в мстительность святых.

Лешка явился в этой мир ровно в полночь. В момент, когда раздался его первый крик, большие электронные часы напротив пыточного кресла для рожениц показали мистические цифры 00.00.

— Хорошо, что не три шестерки! — сказала я кому-то из акушерок. — Такое с часами невозможно в принципе, но они иногда ломаются.

Лешку положили мне на грудь, и он секунд тридцать верещал мне в лицо, выпучив фиолетовые глаза. Я наслаждалась первыми минутами материнства, не забывая комментировать все происходящее:

— Мне вот что интересно… А в какой день он все же родился? Во вторник или в среду? Семнадцатого или восемнадцатого? Двусмысленность же какая-то получается!

— Успокойтесь, мамочка, — утешали меня медики. — Завтра вам все расскажут. Вот сейчас зашьем, а завтра с утра все расскажут.

Этот переход на «вы» показался мне интересным. За четверть часа до этого, за час, за два, за три, да и с самого момента начала сильных схваток со мной обращались исключительно по-хамски.

— Заткнись, что ты орешь? Слышишь, как в соседней палате третьего рожает женщина? То-то! Молча рожает. И ты молчи.

Из соседней палаты раздавались вопли, способные разбудить половину города. У меня даже появилось подозрение, что в роддоме установлены звуконепроницаемые окна. Только через пару дней я обнаружила, что окна родильной палаты выходят в сторону леса, потому людям крики разрешающихся от бремени страдалиц и не мешают. Но с другой стороны, сохранность животных в подмосковых лесах — тоже важное дело.

Едва меня принялись зашивать, общение на «вы» закончилось. Я снова кричала, и меня ругали за это:

— Ты же на обезболивающих! Когда прекратишь? Ты ничего не чувствуешь, не выдумывай!

Но боль я отлично ощущала. У меня организм такой: гиперчувствительный, реагирующий на такое, на что никак не должен, если по правилам. Повышенная чувствительность — это, с одной стороны, прекрасно. Во-первых, удобно для секса: самый экзотический оргазм я испытала на концерте Ирины Богушевской просто потому, что герой моих грез гладил мне руку. Я уж не говорю о том, что овуляция тоже прекрасно ощущается. Не надо подсчитывать дни, если используешь первобытный календарный метод предохранения. Впрочем, этот навык я освоила ближе к тридцати, и к счастью. Во-вторых, можно легко предсказывать погоду, ибо если уж чувствуешь слишком многое, то надо хотя бы часть из этого превращать в полезное.

Было приятно, когда Лешка стал во мне шевелиться, примерно на четырнадцатой неделе беременности. По мнению подавляющего большинства подружек, успевших побыть беременными до и после этого знаменательного события, почуяла я его шевеления неприлично рано. Гинекологи тоже сочли мой случай спорным: мол, нервишки. Но признали, что такое бывает. Как обычно, противоречие на противоречии.

Но отрицательных моментов в повышенной чувствительности, безусловно, больше. Падать в обморок от неприятного известия? Пожалуйста, не вопрос! Падала! Мне сообщили о несчастном случае с одним из героев моих грез — и я тут же свалилась на пол с громким бумом. Чувствовать по утрам чужое похмелье, не выпив накануне ни капли? Конечно-конечно! Легко. Причем не важно, пил ли человек, который живет со мной в одной квартире (например, горячо любимый родитель), или я побывала в веселой компании. Через расстояния ощущать, что у возлюбленного болит голова? Ха-ха, и не только голова! У него и других частей тела полным-полно. Не спать в предчувствии даже не своих проблем? А то! И уж если спать, так с мерзкими вещими снами. Просыпаться во время общего наркоза? О, и это не проблема. Просыпалась, когда в четырнадцать мне операцию делали на глазах. Села на операционном столе, напугав врачей. Потому что больно было! Сквозь общий наркоз больно, не говоря уж о местном, под которым меня зашивали после родов.

Когда я лежала в послеродовой палате, заштопанная и утомленная, мне хотелось лишь одного: чтобы волшебным образом явился Эльф, обнял меня и вылечил, и тогда я смогла бы заботиться о нашем ребенке, которого мне не доверили в первые сутки. Сказали, мол, покорежило тебя слишком, девочка, потерпи денек. Конечно, к обеду я вытребовала ребенка, изображая блестящее самочувствие. Лешку положили в колыбельку возле моей кровати, и теперь в семейной идиллии точно не хватало Эльфа.

Но он пропал, совсем пропал. Напрасно мои родители звонили ему на мобильник, искали в отчем доме, даже советовались с нашими общими друзьями. Эльф не объявлялся. Мама приносила мне в роддом бутылки с бульоном и паровые котлетки, передавала их с записками, что, мол, у муженька работы слишком много, но прийти не сможет.