Придуманная женщина - Дерзай Элла - Страница 18

— Привет, парни. Смеетесь? Вас угостить пивком?

Конечно, те с радостью согласились, и мой непутевый родитель отправился в другой подъезд пить с молодежью. Судя по всему, вскоре он перестал себя осознавать. И случилось нечто страшное, о чем папа не помнит и никогда уже не вспомнит.

Четырьмя часами позже я сидела на кухне с друзьями и тортиком. В дверь позвонили.

На пороге стояла женщина в белом халате.

— Девушка, это не к вашему папе вызвали скорую? Ему голову пробили.

Ох, тогда я не очень жаловала папашку. За пару лет до этого он уволился из армии, и его вечными спутниками стали разнообразные проблемы. Как-то раз он заблудился в лесу ночью, проехав на последней электричке пару лишних остановок и возвращаясь домой пешком. Пришел под утро, похожий на испачканного и потрепанного Деда Мороза. Пару недель спустя ключи потерял вместе с паспортом, и нам срочно пришлось менять замок. Как минимум раз в месяц в подобные истории папа попадал стабильно и завязывать с приключениями не собирался.

Поэтому я вздохнула и пошла смотреть, кто там лежит в машине скорой помощи. Конечно, это оказался именно он. Папина одежда была залита кровью, а его темное загорелое — цыганское, как он сам говорил, — лицо стало серым.

— Его нашли во втором подъезде на полу. Скорую вызвали какие-то мальчишки. Крови очень много вытекло, он там долго лежал, — объяснили мне. — Вы поедете с ним в больницу?

Я отклонила предложение спокойно и непреклонно:

— Нет, спасибо, меня тошнит при виде крови. Подождите пару минут, приведу сопровождающего с нужным темпераментом.

И я помчалась на школьный двор за младшим братом, который был вынужден сопроводить отца до больницы.

Вернулся братец уже ночью. Врачи сообщили, что зашили папину голову, наложили кучу швов. Но в сознание отец не приходил, лежал в реанимации. О возможных последствиях говорили уклончиво, что нас братом сильно напугало. Не то чтобы мы очень жалели папу… Скорее нас беспокоило, что маму придется вызывать из далекого южного санатория. Первый раз она в отпуск поехала одна, и такой конфуз! Муж помирает.

Мы просидели с братом на кухне до четырех утра, размышляя, как бы потактичнее сообщить обо всем родственникам, а также начальству отца.

В шесть в дверях загрохотало. Я открыла, увидев в глазок папу, по официальной версии, лежащего в реанимации. Он был в грязных семейных трусах и носках.

— Суки! — взревел папа. — Засадили меня в больницу? Где мои сигареты? Скурили все? Поубиваю!

Он тяжело ввалился в квартиру и рухнул на ковер. На его голове была спекшаяся кровь, много крови. А вот большую часть волос ему сбрили.

Позже папа рассказал, что проснулся под утро в палате, голый, обвязанный бинтами, сначала удивился, затем взбесился. Кто посмел? Его, настоящего мужика, армейца, перевязать бинтами? Он встал и отправился искать выход. Заблудился в коридорах, спустился по лестнице, зашел в какую-то дверь. Это оказалось отделение хирургии. Папа попытался уйти оттуда законным способом, но медсестра на вахте, хотя и была изрядно ошарашена таким явлением, строго предупредила его, что непременно нужно дождаться врача, который будет только часа через два. И принялась названивать куда-то с требованием забрать дикого пациента. Ей ответили, что она может положить буяна в свободную палату.

Но отца такой поворот дел не устраивал. Обувь и одежду несчастного заключенного забрали домой, а в одних трусах бегать по улице он не хотел, хотя и был июль. Папа забрел в первую попавшуюся палату и попросил у бодрствующего пациента тапочки и сигареты. Тапочек ему не отдали, но услужливо предложили носки.

В этом месте рассказа я поняла, что папа случайно побывал в абсурдной пьесе в образе главного персонажа, а нам с братом пришлось довольствоваться ролями из категории «подай-принеси».

Папеньке ничего не оставалось, как согласиться принять носки, алкоголь еще туманил его мозг и дарил смутную уверенность в том, что носки вполне могут побыть какое-то время обувью. Но тут фурией влетела недовольная медсестрица и устроила разгон. Она попыталась водворить осчастливленного носками дебошира в бокс. О реанимации, откуда герой исчез вообще непостижимым образом, речи уже не шло. Но отважный папа, который очень к месту вспомнил, что он капитан Советской армии, так просто сдаваться не собирался. Он заявил, что хочет в туалет.

— Поссать-то здесь разрешают? Мне, капитану?

Медсестра отпустила беспокойного пациента, поставив условие, что, вернувшись, он моментально ляжет на кровать и успокоится. Папашка зашел в туалет, посмотрел в зарешеченное окошко. Второй этаж, не слишком высоко. Похмелье всегда придавало бравому капитану нечеловеческие силы. Он выломал решетку голыми руками, выпрыгнул из окна и пошел домой. Естественно, в носках. От больницы до нашего дома минут тридцать тихим пешим шагом. По дороге папе несколько раз встречались милицейские машины, поэтому он вынужден был бежать, изображая рассветного физкультурника. Машины замедляли ход, но не останавливались.

Эта странная лояльность милиции меня до сих пор удивляет.

На вопрос, почему нельзя было дождаться прихода врача, папа ответил просто и трогательно. Ему показалось, будто эта неприятность случилась с ним в рабочий день, а не в субботу. А работу наш герой не прогуливает, нет-нет! Капитаны Советской армии люди ответственные.

Когда через несколько месяцев эта история дошла до папиных коллег (я приятельствовала с дочкой его начальника), ему повысили зарплату. Начальник сказал, что ответственные люди должны поощряться.

Иногда я думаю о том, что напишу о папуле абсурдный приключенческий роман под названием «Жизнь советского офицера», главный герой которого абсолютно будет лишен целеполагания, парусов и ветрил. Но боюсь, что получится слишком злой текст и меня обвинят в неуважении к родителю, если, конечно, кто-нибудь догадается о прототипе. А сам папа, прочитав, замучит меня излияниями на тему прекрасности нашей армии, которую я позабыла отметить в романе, выставив советских офицеров как дебоширов, пьяниц и мерзавцев. Но папаша сам виноват в таком моем взгляде: все его приятели, которых он притаскивал домой, были именно пьяницами, дебоширами и негодяями. В первую даже очередь — негодяями.

Папа был военным строителем, и всю мою юность я бесконечно слушала истории об армии, а некоторые наблюдала. И по сей день папа иногда спрашивает возмущенно:

— Почему ты не любишь армейцев, дочка?

Отчего же не люблю, отвечаю я скромно. Я их обожаю! Особенно таких, как ты и твои друзья.

Истории об армии рассказывались примерно вот такие.

Папины бойцы (фирменное словечко товарища капитана!) нашли в районе Красных Ворот, где копали огромную яму для какой-то канализации, склад старинных вин. Ребята долго скрывали это от офицеров, употребляя драгоценный продукт втихомолку, но потом все открылось. Начальство тоже ведь не глупое, умеет делать выводы: слезает человек в яму трезвый, а вылезает несколькими часами спустя пьяный в хлам. При этом с собой захватить выпивку он никак не мог. В конце концов особенно любопытный офицер не выдержал и спустился, дабы поискать таинственную трубу, из которой льется алкоголь. Источник наслаждения.

Дальше нежданную амброзию пили уже офицеры, но хватило ее надолго: древние вина были приторно-сладки и забористы.

Однажды, напившись от души в славном городе Ленинграде, папуля потерял несколько десятков новобранцев. Потерял всерьез: они все уехали в Москву с папиным помощником на поезде, а сам незадачливый командир рванул в столицу ближайшим самолетом и встречал группу на вокзале с раскаянием во взгляде. Однако начальство все равно было взбудоражено и решило растяпу-капитана из армии выгнать.

Но тут в дело вступила мама, отважная маленькая женщина, вытащенная из грязи. Она позвонила папиному начальнику и вскричала:

— Вы понимаете, товарищ полковник, что он больше ничем не способен заниматься, а у нас двое детей, один из которых серьезно болен? И я не работаю. А он пьет.