Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 52

Я эти рассказы не поправлял и не пресекал, чёрт с ними. Люди всё равно будут болтать, так пусть лучше болтают о подвиге, а не о том, как был разграблен наш собственный обоз со спиртом.

Ещё через пару дней армия начала отходить.

Организованно, колоннами, с авангардом и арьергардом, с обозами. Прошли через Гросс-Камин, забрали там ещё часть обоза, через Ландсберг. Это нельзя было назвать бегством, но и на триумфальный марш это похоже не было. В битве у Цорндорфа явного победителя не оказалось, тактически вышла ничья, а вот стратегически, похоже, победил Фридрих. Всё-таки это он, а не мы, добился своей цели, не пустил нас в пределы Бранденбурга. Мы отходили прочь, в Померанию.

Офицеров выбило много, в нашей роте вообще из офицеров осталось только два субалтерна. Далевский ехал в обозе, сражаясь с горячкой, Ефимов исполнял обязанности командира роты. Клеркер, оставшийся без пальцев, замещал его, насколько это было возможно, а так все офицерские обязанности выполняли унтеры. И я в том числе.

На офицерский горжет я даже и не рассчитывал. Строгий выговор отодвигал меня далеко назад в очереди, а в полку и так хватает сержантов и фельдфебелей, служивших по двадцать лет.

Во время отхода меня снова вызвал к себе премьер-майор. Поздним вечером, когда вся армия уже устроилась на ночёвку.

Рамзай, впрочем, не спал, обложившись бумагами, и моё появление с докладом проигнорировал. Пришлось ждать, пока он соизволит дочитать очередной документ.

— Гусев… Подумал я, что с твоими дезертирами сделать, — сказал Рамзай. — Вернее… Он же не к пруссакам сбежал, и не с поля боя, значит, не дезертир.

— Он позицию оставил, из-за него брешь открылась. Люди погибли, — хмуро сказал я.

— Верю, — кивнул майор. — Но по бумаге это не дезертирство. Стало быть, обойдёмся без суда, разберёмся сами. Тысячу палок каждому, и всё, за пьянство при неприятеле и самовольную отлучку. Не на марше. Когда встанем где-нибудь.

Обычно я даже слушать не мог про шпицрутены, сразу подкатывало отвращение, тошнота. Но в этот раз я не испытал ничего.

— Теперь доношение, — сказал Рамзай, извлекая из стопки бумаг тот самый лист.

Так и не спалил, сукин сын. Мне, к счастью, хватило выдержки, чтобы промолчать.

— Не было никакого доношения, — сказал майор, бросая лист в пламя жаровни.

Я смотрел, как обугливаются края, как разгорается весёлое пламя, но никакого облегчения не испытывал. Где одно — там и другое. Рамзай, кажется, эти мои мысли уловил.

— Он, конечно, может снова донести, — сказал он. — Но уже под своим именем, как наказанный за пьянство солдат, и за каждое слово отвечать придётся. И всё же провоцировать не надо, понял меня?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Вот и хорошо. Ступай, — сказал Рамзай и поворошил пепел маленькой кочергой, так, чтобы ничего от листа не осталось.

Больше он меня не вызывал и ни о чём со мной не разговаривал, а Никифору и его двоим товарищам по несчастью предъявили обвинение в самовольном оставлении позиции и пьянстве, с отсрочкой наказания на неопределённый срок.

Армия же шагала прочь от Цорндорфа и Кюстрина, с каждым шагом отдаляясь от прусских владений. Снова начались бесконечные бестолковые манёвры, долгие днёвки, контрмарши. Я помогал Ефимову управляться с ротой, вернее, управлялся сам, пока тот валялся в обозе пьяный или страдал с похмелья. Как только настоящая опасность отступила, он снова запил, почти каждый день требуя от меня то написать подробный рапорт о действиях роты, то составить новую ведомость, то объяснить порядок караульной службы.

Я отвечал на все вопросы и выполнял все эти дурацкие задания, полагая, что поручик Ефимов просто докапывается до меня из личной неприязни.

Покуда меня не вызвали в батальонную канцелярию, где, кроме Рамзая и Ефимова, присутствовали все офицеры батальона, в том числе тяжело раненый Далевский, которого принесли на носилках. Я недоумевающе смотрел на них, они же смотрели на меня оценивающе, как на молодого жеребчика на ярмарке, разве что в зубы не заглядывали.

— Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл! — произнёс я.

— Радуйтесь, сержант, — холодным тоном произнёс Рамзай. — Принято решение о вашей аттестации на чин прапорщика.

Я на секунду опешил, но быстро вернул себе самообладание.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие, — уставной формулой ответил я, заметив, впрочем, что решение принято только об аттестации, а не о производстве в чин.

Майор поворошил бумаги на столе, некоторые из них были мне уже знакомы.

— Не осрамите высокое звание, а, сержант? — ухмыльнулся Рамзай.

— Никак нет, не осрамлю, — ответил я.

— Ну вот и посмотрим сейчас… — пробормотал он, начиная читать справки и реляции. — Храбр, в команде исправен, грамоте учён… Так, это Гросс-Егерсдорф… При осаде Кюстрина капральство отличилось… Ага, вот и шуваловские благодарят… Лично, между прочим!

Я стоял смирно, почти не дыша. Лишь бы дебет с кредитом сошлись, а то взысканий у меня тоже как у дурака фантиков.

— Возражения у кого-нибудь имеются? — спросил Рамзай.

— Не возражаю, — тихо сказал Далевский.

— Возражений нет, — сказал Клеркер.

— Поротый, — сказал Ефимов. — Самоуправством своим известен.

Остальные офицеры промолчали или помотали головами, выступая скорее массовкой. Решать не им.

— Поротый… — хмыкнул Рамзай. — Драчлив, самовластен… Человек нраву буйного, самовольный и начальству неподобный, так, Гусев?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— А как же усадьба панская? А приказ господина поручика? От знамени отделился? — криво улыбнулся майор.

Я промолчал. Ответить было нечего.

— А вот ещё от профоса справочка, — сказал премьер-майор.

Я похолодел, вспоминая слова Затевахина об «одной верной бумаге».

— Гаврилюк разжалован, Гусев капральство получил. Климов убит. Белов убит. Гусев сержанта получил. Одно происшествие за другим.

Выходило так, что я строил себе лестницу наверх из чужих смертей и несчастий. Отчасти так оно и было.

— Ваш вердикт, господа офицеры? — спросил Рамзай.

— Командовать способен. Подчиняться — нет, — сказал Ефимов.

Остальные высказались примерно так же.

— Идите, сержант, далее ваше присутствие не требуется, — отпустил меня Рамзай.

Я вышел, как оплёванный, не сказав ни слова.

Марши и манёвры продолжались, я и думать забыл об этом вызове, хватало других дел, держать роту в узде куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Через пару недель, когда полк встал на постой в очередном прусском городке, нас выстроили на убранном поле для объявления приказов. Я стоял на фланге, приглядывая, чтобы никто не болтал в строю, и краем уха слушал, как старых рядовых производят в капралы, а старых сержантов — в обер-офицеры. И даже не услышал, как полковой адъютант зачитал мою фамилию. Опомнился, только когда Григорий толкнул меня локтем в бок.

— … за оказанное в баталии отличие, исправное содержание команды и спасение артиллерийских орудий, произвести в прапорщики…

Я шагнул вперёд из строя, даже не веря, что это происходит со мной. Но медный горжет и шпага оказались вполне реальными.

— Займите своё место в строю, господин прапорщик, — холодно сказал Ефимов.

На миг я растерялся, позабыв, где должен стоять прапорщик, но быстро сориентировался. Иваныч маякнул из строя.

Я встал на новое место, чувствуя, как бешено колотится сердце, адъютант продолжил зачитывать новые назначения, но я его уже не слушал.

— Поздравляю, ваше благородие, — тихо окликнул меня Иваныч.

— Поди к чёрту, какое я тебе благородие, — зашипел я.

— Самое что ни на есть благородное, — широко улыбнулся старик. — Теперь иначе никак.