Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 26

Я посмотрел на каждого по очереди. Трифон флегматично жевал кашу, Егорка шустро работал ложкой, Косой лениво ковырялся в котелке, выискивая там кусочки мяса. Кирилл, Никифор и Сенька смотрели на меня.

— Спаси Христос, — вздохнул я.

Нужно было попросить помощи с поисками доносчика, умом я это понимал, тем более, что Кирилл фактически сам предложил. Но что-то меня остановило.

Молча доели кашу, выпили сбитня. Квартировать в городе порой скучно, но хотя бы голодать не приходится.

— Выступаем скоро небось, а, Василь Петрович? — спросил Сенька, жадный до новых слухов и сплетен.

— А как же, — хмыкнул я, попивая сбитень. — Просохнут дороги и опять пойдём. До самого Парижу.

— До Берлину, — поправил Кирилл.

— И до него тоже, — кивнул я.

Покончили с обедом, засобирались.

— Григорий, на пару слов, — сказал я.

Если в ком-то из артели я мог быть уверен на двести процентов, то это в нём. Григорий скорее сунет нож под рёбра, чем будет хитрить с доносами и прочими подобными схемами. В Трифоне я тоже был уверен, как в самом себе, но он вряд ли заметит подозрительное, даже если оно будет происходить у него под носом. А вот Григорию проницательности не занимать.

— Что такое? — хмыкнул Григорий, усаживаясь обратно за стол.

Я подождал, пока все остальные выйдут из избы.

— Кто-то на меня донёс, — тихо сказал я.

— По поводу? — нахмурился он. — Ты вроде ничего такого не делал.

— Ложный донос, Гриш, — сказал я. — Дескать, я себя царевичем величаю, солдат бью, караю без меры.

— Вздор какой, — фыркнул он.

— Вот. Вздор, да только разбираться никто особо не будет, — сказал я. — На дыбу поднимут, а там в чём угодно признаешься, хоть в убийстве Кенн… Князя великого.

— Ну, так оно, — сказал он.

— Помощь твоя нужна, Гриша. Кроме тебя, никому довериться не могу, — сказал я. — Присмотрись, кто такое сделать мог. Если не в капральстве, то в роте.

Он помолчал, поиграл желваками, глядя на меня. Поручение деликатное, непростое. Такое, что даже отказ я спокойно приму.

— Присмотрюсь, — кивнул он после недолгих раздумий. — Нам в роте доносчики не нужны.

Я кивнул и посмотрел ему в лицо.

— И ещё. Писали давно, ещё в Фридрихштадте. Кто-то несколько вечеров сидел, писульку эту сочинял, — добавил я.

Он сдвинул брови, будто бы что-то припоминая, помолчал, но потом словно отбросил посетившую его мысль.

— А есть эта бумажка-то? — спросил он.

— У меня нет, — покачал я головой. — А что, есть идеи какие-то?

— Да… То есть, нет, пока нет, — ответил Григорий. — Как чего нарою, непременно скажу. За это не переживай, найдём негодяя.

— Спасибо, Григорий, — я протянул ему руку и он её крепко пожал.

— Да пока не за что, Василий Петрович, — сказал он.

Как по мне — уже было за что. Как минимум, он не отказал в помощи. Он уже спасал мне жизнь, когда штопал после ножевого ранения, но тут помощь, наверное, выйдет даже значительнее.

Нужно найти не только человека, написавшего донос, лучше бы найти и сам донос, который наверняка спрятан где-то в бумагах премьер-майора. В байку про печь я не верил ни на грош. С момента доноса прошла целая зима, и то, что я до сих пор не подвешен на дыбе в каком-нибудь уютном подвальчике — не моя заслуга, а их недоработка. Рамзай придержал бумагу, доносчик, зная, как долго тут делаются дела, смиренно ждёт, но наверняка уже должен нервничать. Доношение такого рода — не пустой звук, подкидывая его в канцелярию, можно ожидать, что будет проделана хоть какая-то работа.

Значит, можно полагать, что скоро доносчик сделает ещё один ход. Пока мы шагали до Кёнигсберга и потом до Эльбинга — было банально не до того, но теперь, когда всё устаканилось, он точно не усидит спокойно. Тем более перед грядущим выступлением в поход.

Так что я смотрел, и смотрел внимательно. Приглядывался к каждому, как смотрит, как держит себя перед начальством, то есть, передо мной, что болтают за спиной. И в капральстве, и в роте, и в полку.

Прошка Семёнов, с которым мы, было дело, конфликтовали из-за писарской работы, со мной держался подчёркнуто уважительно, но холодно, за глаза ругал матерно, но слух про царскую кровь, наоборот, высмеивал, мол, куда этому Гусеву в царевичи, рылом не вышел. Да и доношение он бы написал куда грамотнее и красноречивее.

Гаврилюк? Ну, мотив у него определённо имеется, возмездия за батоги и разжалование он жаждет, как умирающий в пустыне жаждет воды, но доношение принесли Рамзаю задолго до того, как я вообще поцапался с бывшим каптенармусом. Присмотреть за ним определённо стоит, он своего отношения к моей персоне ничуть не скрывает, а стало быть, его друзья — мои враги. И если кто-то попробует с ним сблизиться, планируя что-нибудь эдакое, Гаврилюк может навести меня на верный след.

Алексашка Егоров? С ефрейтором из первой роты у нас отношения пусть и не приятельские, но вполне ровные и уважительные, у него нет ни одной причины желать мне зла, да ещё таким образом.

Кто-то из маркитантов, чьи схемы я разнюхивал, тоже сами собой отпадают. Эти могли бы нанять громил в городе, чтобы мне намяли бока ночью или прирезали тихонько, но не написать доношение от лица рядового солдата.

Старики из капральства… Признаться, они первыми пришли мне на ум, но чем дольше я обдумывал их участие, тем сильнее убеждался, что они так не сделали бы. Они бы тоже нашли другие способы мне насолить, без участия Тайной канцелярии.

Кто-то желал мне долгой и мучительной смерти. Да, матушка-государыня поклялась смертных приговоров не выносить, и слово своё держала, фактически отменив смертную казнь в империи, но в руках умелого палача можно погибнуть и от кнута. Да и пожизненная каторга или одиночное заключение где-нибудь в Петропавловской крепости или в Шлиссельбурге ничуть не лучше.

Поэтому я мог только догадываться.

Поход тем временем близился, как водится, начались бесконечные смотры снаряжения и проверка боеготовности, подразделения доукомплектовывались рекрутами, свежим пушечным мясом. Весна окончательно вступала в свои права, и кампания тысяча семьсот пятьдесят восьмого года приближалась широкой поступью вместе с распускающимися листочками на деревьях и цветущими цветами в городских садах.

Поиски успехом пока так и не увенчались. Григорий, когда я отводил его в сторонку, только пожимал плечами, уверяя меня, что делает всё возможное, и что в таком деле спешка может лишь навредить.

Прошёл май, началось лето. Мы ждали приказа выступать, полностью готовые к новым сражениям, но генерал-аншеф Фермор тоже не спешил. Приказ выступать пришёл только в середине июня.

Мы снова зашагали на запад, под барабанный бой и звуки оркестра. Доносчик так и не проявил себя.

Глава 14

Армия шагала через польские земли, через чужую страну, которая в этой войне не участвовала. С одной стороны, маршировать по мирной земле было проще, чем по враждебной, но с другой стороны, весь фураж нужно было или везти с собой, или покупать.

Вислу перешли тихо и спокойно, чуда не случилось. И теперь мы топали к Познани, где собиралась вся армия, сорок с лишним тысяч человек. Уже оттуда наш главнокомандующий Фермор планировал наступать на Бранденбург.

Нам, простым солдатам, было без разницы, откуда наступать. Наше дело маленькое, шагать, куда приказано, и стрелять, в кого приказано.

И мы шагали через Польшу, мимо здешних полей и садов, оставляя городки и усадьбы в стороне.

Предчувствие у меня было не очень хорошее. Собственно, другим оно и не могло быть, когда ты точно знаешь, что война продлится ещё несколько лет, и никаких особых успехов армии в этом году не светит.

И всё-таки гораздо сильнее, чем результаты наступления на Пруссию, меня волновал вновь оживший слух. Дошло даже до того, что в других полках прознали про «царевича».

В тот день я вновь пошёл к маркитантскому обозу, мы встали на ночлег рядом с гренадёрами Обсервационного корпуса, и они целыми артелями приходили к нашим маркитантам поторговать, ровно как и наши парни ходили к ним в надежде найти что-нибудь новое и интересное.