Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 23

Я представил на миг, что мне приходится утирать сопли не одному капральству, а целой роте, и невольно поёжился. Но если это необходимый этап на пути к офицерскому званию — придётся и через это пройти.

— И сколько Белову надо выслужить, чтобы в прапорщики перейти? — спросил я.

— Дык… — запнулся Иваныч. — Место освободится, и перейдёт, ежели офицеры полка не воспротивятся.

— А они причём? — не понял я.

— Голосовать же им, — сказал старик. — Это же не капральство отличившемуся солдату дать, это, считай, в офицеры произвести!

Он даже поднял вверх палец, подчёркивая важность события.

— Экзамен сдать надо поперва. Ну, Федя сдаст, он парень толковый. Потом представление на него командиры написать должны, решить, — продолжил Иваныч. — Принять или не принять его в общество офицерское. Ну, его примут, он из благородных, не из мужиков, да и в полку его уважают. Зря ты на него так.

Я даже почесал в затылке. Надо бы обдумать это всё на трезвую голову, после половины штофа мысли начинали путаться.

— А мужиков, значит, не берут? — спросил я, чувствуя, как угасает надежда.

— Берут, как же, — ответил Иваныч. — Просто не всякий мужик экзамен выдержит. Редко, но берут. А чин офицерский, это, считай, дворянство потомственное. И детям, и внукам.

— Вот как… — хмыкнул я.

Значит, вместе с горжетом в комплекте идёт ещё и дворянское звание. Со всеми привилегиями. Да, по здешним законам дворянин обязан служить государству, на военной или гражданской службе, двадцать пять лет, вольности дворянству Петруша номер три ещё не подарил. Надеюсь, и не подарит.

— И каков там экзамен? — спросил я как можно небрежнее.

Иваныч поднял на меня взгляд.

— Счёт, грамота, артикул, экзерциции… — перечислил он. — Только ты, Василий, не об экзамене думай, а об том, кто на тебя представление напишет.

— Так я и думаю, — сказал я.

— Не думаешь ты, а мечтаешь, — фыркнул каптенармус. — Офицеров в полку три десятка с лишним. Ты со сколькими хоть словом-то перемолвился?

Я задумался. Крепко задумался, уставившись в полупустой стакан. Подсчитал всех до единого, прикинул шансы. Офицеров, которые могли бы проголосовать за меня, можно было пересчитать по пальцам одной руки пожилого фрезеровщика.

— Ну трое, предположим, за меня будут, — сказал я.

— Вот. А офицеров три десятка, — ткнул в меня пальцем Иваныч.

Ответить на это мне было нечего, и я молча разлил остатки по стаканам. Выпили, не чокаясь, за помин души Гаврилы Игнатьича, а потом старик полез куда-то в темноту между стеллажами. Через минуту вернулся и положил на стол передо мной нож. Самый обычный, солдатский, с рукоятью, обмотанной ремешком.

— Гаврилы Игнатьича нож, — сказал Иваныч. — Забирай.

— Так его вещи по описи сдать положено, — нахмурился я.

— Ага. Бери, говорю, — кивнул старик. — Его в описи нет.

Я взял. Рукоять стёрта, пользовались ножом часто. Но металл хороший, наточен остро. Я покрутил нож в руках и сунул за голенище.

В дверь тихонько поскреблись, в проёме показалась голова Филимона. Он увидел штоф, чарки и Иваныча, попятился было, но я его окликнул.

— Чего тебе? — спросил я.

— Господин каптенармус, господин капрал… Там это… Строиться велят, — сбивчиво доложил он. — Приказ будут читать.

Мы с Иванычем переглянулись и пошли на построение.

Приказ был короткий. Троицкому пехотному полку надлежало сдать кёнигсбергские караулы Азовскому пехотному полку и следовать в Эльбинг, в гарнизон при провиантских магазинах.

Вышли в конце февраля, в самую мерзкую пору, когда днём уже начинает подтаивать, а ночью ударяет мороз. Дорога превращалась в застывшую скользкую кашу, по которой ноги разъезжались, а колёса не ехали. Шли вдоль залива, и залив лежал по правую руку серой ледяной громадой с тёмными пятнами промоин.

На третий день обозные вздумали срезать путь по льду, и Белов заорал на них так, что слышно было даже в хвосте колонны.

— По льду за два перехода дошли бы, — ворчал потом Макар. — Молодой сержантик-то, трусит…

— Отставить… — буркнул ему Иваныч в ответ. — Полыньи видал? Я вот видал. Правильно он всё сделал.

Я вдруг поймал себя на мысли, что за Белова заступился не я.

Эльбинг оказался городом странным, хоть с виду и не отличался от прочих немецких городков. Война его никак не затронула, он вообще числился польским, а полякам мы войны не объявляли. Корона польская, население прусское, рожь в магазинах русская, и мы — в карауле.

Служба тут была тихая и скучная, Эльбинг сделался перевалочной базой для всей нашей армии. Сюда свозили муку, фураж и солёное мясо, и всё это надо было просто охранять. Мы караулили амбары, пристани, склады, в точности как в Кёнигсберге, сутки через сутки.

Когда мы немного освоились и обжились в Эльбинге, сержант Белов затеял проверку амуниции, смотр.

Дело было правильное, после марша в роте недоставало всякого, и чем раньше это вскроется, тем меньше народа пойдёт под палки. Четыре капральства выстроились на дворе, со всей амуницией, ранцы велено было раскрыть, чтобы всё было на виду.

Я смотрел, как сержант неторопливо идёт вдоль шеренги, а за ним семенит ротный писарь. Белов порой останавливался, что-то спрашивал, делал замечания, всё по делу. Я стоял совершенно спокойно, у меня всё было чин чином, не подкопаться, да и в капральстве тоже порядок.

Напротив меня Белов остановился. Ранец мой лежал раскрытым. Смена белья, портянки, огниво, маслёнка, набор инструментов, подаренный прошлой зимой, шило, запасные кремни, свёрток с ложкой.

И книга.

Книгу я не прятал, потому что смысла в этом не видел. Никто в капральстве и не пытался в неё заглянуть, все давно привыкли, что я регулярно что-то записываю. Она так и лежала среди моего барахла, и за всю зиму никто ни разу не спросил, что это такое.

Белов спросил.

— Это что? — ткнул он пальцем.

— Книга, господин сержант, — ответил я.

— Вижу, что книга, — проворчал он.

Сержант присел на корточки, обтёр пальцы о полу кафтана, взял книгу и раскрыл посередине.

Я стоял навытяжку и слушал, как гулко бахает моё собственное сердце.

Белов полистал наугад, а когда поднял голову, лицо у него стало совсем другим.

— Не по-русски писано, — хмыкнул он.

— Так точно, господин сержант, — ответил я. — Слова русские, буквы латинские.

Лучше бы я молчал. Сержант захлопнул гроссбух, встал. Писарь за его спиной отступил на полшага, а вся шеренга замерла, глядя прямо перед собой.

— Вася… — тихо произнёс сержант. — Мы в чужой земле стоим. У тебя тут книга, писанная чужими буквами. В книге числа. Рисунки. Названия. Сам мне скажи, как это называется.

Он давал мне возможность произнести это самому, потому что если это скажет он, дороги назад уже не будет.

— Шпионаж, господин сержант, — севшим голосом произнёс я.

— Вот. Но ты же не шпион, Гусев?

— Никак нет, господин сержант. Дозвольте объясниться, — сказал я.

— Уж потрудитесь, капрал, — сказал Белов, протягивая мне книгу, но не выпуская из рук.

Из всего, что было в книге, безопасной была только треть от силы, всё остальное стоило даже больше, чем пойманный шпион. Шпиона сначала судят, а потом вешают, а за то, что в книге записано, просто убьют без суда и следствия, особо не разбираясь.

Я открыл книгу на середине, на ротных страницах.

— Вот, извольте. Февраль, десятое число, восемь пар портянок, из них две пары негодных, списать на ветошь. Ремень поясной лопнул один, у Ерёмы, починен ремнём с негодной сумы. Кремней роздано три десятка, осталось восемь, — водя пальцем по строчкам, прочитал я.

Белов промолчал.

— Хотите, проверить можем при вас, — сказал я. — Возьмите да и сосчитайте кремни.

Он кивнул писарю. Кремни пересчитали, всё сошлось.

— Давай дальше, — сказал сержант.

— Февраль, двенадцатое, мыза под Браунсбергом, хозяин Бернштейн, взято сена шесть охапок, возок дров, съестного не брали, расписок не дадено, — продолжил я.