Капралъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 16

А с Захаркой нужно было что-то делать.

К строевой службе он пока не годился, Карл Францевич, осмотрев его ноги, поцокал языком и сказал, что пальцы-то на месте останутся, но вот месяц-другой парню лучше бы в башмаках не ходить и строевой подготовкой не заниматься. Стало быть, из строя Захарка выпал. А солдат вне строя, ничем не занятый, это бомба с прикрученным фитилём, готовое бедствие.

Так что я решил сделать, как мне казалось, умно.

Позвал вечером Федота и Ерёму на разговор, на двор, подальше от лишних ушей. Пришли оба, не торопясь, вразвалочку, всем видом показывая, что идут не по приказу, а по собственной воле.

— Федот, Ерёма, — сказал я. — Есть дело. Захарка ваш, из вашей артели. Возьмитесь за него. Человека из него сделайте.

— Это как? — не понял Федот.

— Да как и остальных, — пожал я плечами. — Ты не первый год служишь, знаешь. Чтобы он до весны понял, как это, в солдатах служить.

Федот пожевал губами задумчиво и покачал головой.

— Не, не возьмусь, — сказал он.

— Это ещё почему? — не понял я.

— Мороки много, а толку не будет, — сказал он. — Захарка у тебя в любимчиках же. Мы его поучим, а ты опять заступаться придёшь, не так, мол, учите. И выйдет, что мы дураки, а ты добрый весь. Не первый год живём.

Я помолчал. Вот тут он угадал верно. Я вообще не собирался заводить себе никаких любимчиков, наоборот, хотел ко всем относиться одинаково, по справедливости, но в отношении Захара чувствовал некую ответственность. Раз уж взялся опекать — придётся опекать, покуда малец не оперится хоть немного. Иначе сломается. Даже зиму не переживёт.

— Не приду, — сказал я.

— Слово? — спросил Ерёма.

Лучше было бы слово не давать. Но я иногда бываю чересчур уверен в себе.

— Слово, — кивнул я. — А ты послушай меня, Ерёма. В рапорте про то, почему мальчишка сбежал, про тебя ни слова нет. Далевский не спрашивал, я не сказал.

Ерёма нахмурился.

— Попрекать теперь будешь? — хмыкнул он.

— Не буду. Ты меня хулил при всём капральстве, я тебя не сдал. Ты мальчишку бил, и я тебя опять не сдал, — сказал я. — Дважды не сдал, Ерёма. Мне надо, чтобы из него солдат вышел до весны. Вот теперь бери и делай.

Федот молча поглядывал то на меня, то на него.

— Ладно. Сделаю, — спокойно сказал Ерёма, и эта готовность мне не понравилась. — Только ты сам просил, не забывай.

Три дня всё шло хорошо. Захарка носил воду, колол дрова, топил печки, чистил котлы, бегал по мелким поручениям. Артель на него покрикивала, но без злобы, как на меня когда-то покрикивал Иваныч. Я даже успел порадоваться, что придумал верно.

А на четвёртый день Захарка вышел к утреннему осмотру с разбитой губой.

Утренний осмотр проводил я с дотошностью естествоиспытателя, так что скрыть не получилось, хотя Захарка старался. Я осматривал каждого, то и дело озвучивая замечания, которые многим казались придирками. Побриться, начистить обувь, подтянуть ремень и так далее, в точности, как это делал Иваныч.

— Фомин! Что с лицом? — спросил я, останавливаясь напротив.

— Упал, господин капрал, — глядя прямо перед собой, ответил солдат. — Ночью за водой ходил, на льду оскользнулся.

Ага, поверил.

Захарка врал мне в лицо ровно, спокойно, в точности, как я его учил. Неделю назад, в промёрзшей конюшне, и он выучил этот урок на отлично. Способный оказался ученик.

— На лёд, значится, — хмыкнул я.

— Так точно, — ответил он.

— Ну-ну, — буркнул я.

А что тут ещё скажешь. Я продолжил осмотр, потом приказал всем разойтись, а вот рядовому Фомину приказал остаться.

Когда двор опустел, я ещё долго молчал, подбирая нужные слова.

— Сильно бьют? — спросил я.

— Никак нет. Учат, — сказал Захар.

— Кто? — спросил я.

— Никто. Я упал просто, — неловко соврал он.

Вот и весь разговор.

В тот же день я пошёл к Иванычу.

Тот в цейхгаузе навёл образцовый порядок, какого там не видывали, наверное, испокон веков. Всё увязано, аккуратно сложено, всё по описи. Читал он медленно, буква за буквой, писал ещё хуже, но и торопиться ему было некуда, так что всё потихоньку переписал в толстую тетрадь.

— Возьми в помощники мальчонку, — сказал я. — Пока совсем не замордовали. Считать научишь.

Иваныч посмотрел на меня поверх кружки с чаем.

— Бьют, что ли? — спросил он.

— Упал, говорит, — пожал я плечами.

— Знаю я, как солдаты падают. Мордой на кулак, — хмыкнул он. — Приводи, возьму, коли толковый мальчонка.

Он помолчал, глядя на стеллажи.

— Только и ты, Вася, пойми. Ты его второй раз уже выручаешь. Сперва из-под палок, теперь из-под кулаков, — сказал старик. — А третий раз, может, и не будет рядом тебя. Может, он бы получил разок своё, да и жил дальше, как все?

— Может, — сказал я.

Иваныч вздохнул.

Артель эту новость встретила молча, и это молчание оказалось красноречивее любых слов. Один только Ерёма подошёл ко мне, глядя исподлобья.

— Ты сам просил, капрал, — сказал он. — А я тебе говорил.

Ответить мне было нечего. Слово я дал и слово нарушил, как и было предсказано.

По делу Гаврилюка суд прошёл в конце недели.

Сентенцию объявили на плацу, перед всем полком, полторы тысячи человек стояли на морозе, и от людей валил пар.

Зачитывал полковой аудитор, и читал долго, то и дело ёжась от зябкого ветра. Читал он, среди прочего, и мои писульки.

Не от моего имени, само собой. Ротные и батальонные табели, приход и расход, ведомости по обмундированию за такой-то период, недостача такая-то. Я стоял и слушал, как аудитор вслух зачитывает то, что я сводил долгими ночами при свете свечи.

Гаврилюка вывели двое, чуть позже.

— Бить батогами, нещадно, — закончил аудитор.

Профос вместе с двумя солдатами разложили осужденного на утоптанном снегу, один сел на ноги, другой придержал плечи. Профос пока выбирал прутья, толстые, свежеобрезанные, с невозмутимой деловитостью.

А потом начали бить.

На седьмом или восьмом ударе Гаврилюк закричал, что виноват. Безо всякого раскаяния в голосе, просто потому что так положено. Бить, однако, не прекратили. Я стоял в первой шеренге и смотрел, потому что унтер-офицеру перед строем отворачиваться нельзя.

Моя собственная спина заныла точно так же, как ныла в первую неделю после сотни шпицрутенов, хотя прошло уже полтора года и, кроме белых полос, ничего давным-давно не осталось. Фантомные боли.

А ещё я стоял и думал, что сделал две бумаги, и одна, насквозь лживая, спасла мальчишку, который убежал и унёс казённую фузею. Вторую зачитывал аудитор, и человек, которого она касалась, теперь орал на снегу в двух десятках шагов от меня.

И я не мог решить, что из этого хуже.

После нескольких десятков ударов Гаврилюка подняли, накинули на него епанчу и повели в лазарет. Проходя мимо нашей роты, он поднял голову и нашёл взглядом меня. Не Иваныча, который занял его место, не Климова, а меня.

Ничего не сказал, даже не плюнул. Просто посмотрел с затаённой злобой.

Полк развели по квартирам, снег на месте экзекуции присыпали, и через полчаса не осталось даже никаких следов.

Вечером Иваныч прислал за мной Захарку.

Мальчишка приковылял к нашей избе, встал в дверях и старательно доложил, видимо, репетировал по дороге.

— Господин капрал! Каптенармус Монастырский велел передать, чтобы вы к нему зашли, как только стемнеет! — выпалил он.

— Ага, зайду, — сказал я. — Чаю попьём.

— Никак нет, — сказал Захар. — Он велел, чтобы вы свои бумаги взяли. Секретные.

Глава 9

Про «секретные» бумаги Захарка ляпнул при всём честном народе, вслух, и я едва не разбил себе лицо ладонью. Все взгляды до единого и так были прикованы к нему, а теперь и подавно, так что я накинул кафтан, взял треуголку и вытолкал его наружу. В избе хоть и не было никого, кроме моей артели, но всё равно. Вслух такое говорить не следует.

Человеком Захар, может быть, был неплохим. Но вот разведчик из него никудышный.