Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 53

И в конце вопрос: что видели, чем лечили, какой вышел исход. Писать подробно.

А под письмом Маршалла лежал второй лист, сложенный вчетверо. Почерк мелкий, ровный; строки ни на волос не уходят вниз. Я его узнал бы из тысячи.

Мэри писала наблюдениями. Иначе она не умела, и я это знал.

«Наблюдение первое. 4 октября. Кемп. Отошла одна лигатура — на двенадцатый день. Чисто. Наблюдение второе. 6 октября. Отошли две. Я считала, как вы велели, каждое утро и записывала, в котором часу».

Я отнял от четвёртого октября двенадцать дней и получил двадцать второе сентября. День, когда мы снялись из Портсмута. Отсчёт она начала с него.

«Наблюдение пятое. 17 октября. Швы сняла сама — все двенадцать. Резала с чистой стороны, как вы показывали, чтобы не протащить грязный конец через рану. Отец смотрел и ничего не сказал, а после велел мне снять швы и у другого больного».

Дальше шли ещё семь наблюдений, и в каждом стояло «вы». Вы велели. Как вы показывали. Вы говорили, что отёк сойдёт к третьей неделе, к третьей он и сошёл. «Вы» встречалось в них чаще, чем того требует медицина.

Одна строка была написана другими, рыжеватыми чернилами; перо тоже было другим, помягче. «Отец говорит, что я пишу слишком подробно. Я полагаю, что вы сочтёте иначе». Приписала она это потом, отдельно.

Последнее наблюдение было вопросом: «У отца больной, очень тучный. Симмонс говорит, что трубкой сквозь такую грудь не слышно ничего. Так ли это? И как быть, ежели так?» На это нельзя ответить одной строкой. Об этом надо писать.

Шлюпка шла к «Камчатке», и я сидел с этим листом на коленях. Первое её письмо я вскрыл в тот же вечер, когда скрылся берег, и сел отвечать. Ответ мой лежал у меня в сундуке. Две страницы, оборванные на середине; последняя строка: «Допишу к Рио».

Мы в Рио четвёртый день. И вот мне пишут второй раз, считая дни с того, как я ушёл. А мой первый ответ так и лежит недописанным.

Оборвал я его не потому, что было некогда. Некогда мне бывает всегда, и это не мешает писать ведомость. Оборвал я его на том месте, где надо было писать о себе, как она и просила. О болезнях я писать умею. А о себе я никогда никому не писал — ни в той жизни, ни в этой, потому что писать было некому. Сел, дошёл до этого места и отложил перо.

Я сложил лист и убрал за пазуху, к тетради.

У трапа, когда мы поднялись, стоял Любушин с книжкой и глядел не на нас, а на корзины. Я кивнул ему и прошёл.

В лазарете семнадцать человек стояли на ногах, а двое сидели. Скородумов доложил по форме: кто пил и сколько, у кого какой лоб. Доложил ровно, как мы и условились, и я так же ровно выслушал.

Один раз он поглядел на меня дольше, чем нужно, — на полсекунды. Потом опустил глаза в свою бумагу.

— И ещё, — сказал он, не поднимая головы. — Антон Григорьевич нынче трижды стоял.

Больше он ничего не прибавил.

Новицкий стоял в дверях своей каюты. Он стоял, взявшись рукой за косяк, и делал вид, что просто стоит. Лицо у него было белое, тем самым цветом, о котором говорил Скородумов. Он отработал весь день на ногах.

— Ваше благородие.

— Ну.

— Я вернулся.

— Вижу.

Он не отпускал косяка. Дышал он ртом, неглубоко, и на шее у него вздулась вена, которой днём я не видел. Я считал его вдохи, не глядя прямо, и насчитал двадцать четыре в минуту.

Третьего дня вечером я записал в тетрадь, что счёт надобно вести не ему, и хранить его следует не на бумаге. Весь день я носил эту мысль с собой, а в шлюпке додумал её до конца.

Надо было найти такое слово, в котором не было бы ничего от лечения. Лечить его я не смею: он мне этого не позволял и не позволит, а всякое моё слово, от которого пахнет лекарством, отведёт одним «гм».

— Ваше благородие, дозвольте по службе.

— Говорите.

— Я бы хотел завести утренний доклад по лазарету. Всякий день, в восьмом часу. Я вам докладываю, кто лежит и что с ним.

— Зачем?

— Для порядка. И при докладе я бы брал вас за руку, как беру всякого. По привычке. Ничего не записывая.

Он понял. Я видел, как он понял, потому что пальцы на косяке у него сжались.

Счёт будет вести не он, а второй человек — и держать в голове, где его не найдут. И на Горне, ежели с ним случится то, чего он боится, будет кому сказать, сколько перебоев было накануне.

Он молчал так долго, что я решил, что он откажет.

— Доклад в восьмом часу, — сказал Новицкий. — Опоздаете, не приму.

Он отпустил косяк и ушёл к себе. Дверь за ним закрылась.

Головнин вызвал меня в девятом часу. Он сидел за столом, перед ним ничего не лежало.

— Вершинин. Вы нынче были на берегу в частном доме.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— И взяли деньги.

— Так точно.

Он помолчал.

— Сядьте.

Я сел. Он смотрел на меня с минуту, и я видел, что он считает, и считает не деньги.

— Скажите мне, на кого вы опираетесь.

Я не понял.

— Ваше высокоблагородие?

— На кого, — повторил Головнин ровно. — У вас лазарет. У вас что ни день спор с ревизором — за воду, за полотно. И у вас что-то есть, чего я не знаю, я это вижу четвёртый месяц. А нынче ещё и берег. Человек, который тянет всё это один, либо надорвётся, либо начнёт врать. Мне не нужен ни тот, ни другой. Так на кого вы опираетесь?

— Скородумов. Фельдшер. Ему можно оставить лазарет на день.

— Дальше.

— Прошка. Служитель. Держит, носит, научился перевязывать.

— Дальше.

— Тихонов. Художник. Он видит то, чего я не вижу.

— Дальше.

— Мичман Литке. Как переводчик.

Я услышал сам, каков этот список. Он был короток. Фельдшер, который уже месяц не пьёт. Служитель, который вчера съел одиннадцать апельсинов. Художник, у которого провалы. Мичман двадцати лет.

И в нём не было Новицкого. Штаб-лекарь должен был стоять в нём первым. Любой, кто услышал бы этот список со стороны, спросил бы, отчего подлекарь не называет своего начальника.

Головнин ничего не сказал. Он молчал ровно столько, чтобы мне стало ясно: он тоже это услышал. И не спросил.

А я не назвал его потому, что назвать его имя было бы неправдой. На Новицкого я не опираюсь. Это я держу его, а не он меня. И произнести его имя в этом ряду значило солгать капитану, а не назвать его — сказать больше, чем можно. Я не назвал, и сказал больше.

— Про деньги, — сказал он наконец. — Запрещать не стану. Лекарь, приглашённый в дом, берёт за труд, и это обычай. Но три вещи. Первое: всякий раз, как вас позовут на берег, вы докладываете мне — прежде чем сойдёте.

— Слушаюсь.

— Второе: вы не лечите тех, кого лечить нельзя. Чужой подданный в чужом городе, при своём враче. Ежели он у вас умрёт, это будет уже не лекарское дело, а моё. И ссора с берегом обойдётся мне дороже одной жизни, Вершинин, как бы жестоко это ни звучало.

— Ваше высокоблагородие, тот, кого я нынче резал, может умереть к ночи. Его врач обещался прийти засвидетельствовать.

Головнин поглядел на меня.

— И тогда?

— И тогда он умер под ножом иностранца. Так он и сказал.

— А вы как полагаете?

— Полагаю, что к утру станет ясно. Полагаю, что шансы у него есть, и полагаю, что без ножа их не было. Больше ничего сказать не могу, ваше высокоблагородие, потому что больше ничего не знаю.

Капитан помолчал.

— Хорошо, что сказали сами. — Он постучал пальцем по столу. — Мичман Литке при этом был?

— Был, ваше высокоблагородие. Переводил и держал свечу.

— И как он держался?

— Держал ровно, — сказал я. — Ни разу не отвёл руки.

Это была правда, и больше ничего капитану знать было не нужно.

Головнин кивнул.

— Третье: не заводите себе в этом порту имени. Ежели о русском лекаре пойдёт слава, шлюпки будут приходить за вами всякий день, а мой лазарет останется без лекаря. У меня сто двадцать девять человек — и все они ваши прежде любого приказчика.