Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 44

И я прервал свои мысли. Делаю я это всегда одинаково. Обрываю на середине и перевожу глаза на другое, потому что от этого знания нет никакого проку.

Я перевёл глаза на строй. Они стояли все. Сто двадцать девять человек вдоль бортов, по вахтам, ровно, я их видел разом и целиком в первый раз за месяц. Потому что на корабле людей видишь по частям. Тут вахта, там смена, третьи спят, четвёртые в трюме. За месяц обойдёшь всех, а разом не увидишь ни разу.

Сто двадцать девять. На одного меньше, чем вышло из Портсмута: Сазонов сбежал.

Якорь бросили в десятом часу. Грохот пошёл такой, что я опять оглох, и цепь шла долго. После этого стало тихо.

Пятьдесят восемь дней под нами двигалось. А тут перестало.

Головнин вышел к команде через полчаса. Он встал на шканцах и говорил недолго, и говорил ровно, и я стоял в шеренге и слушал.

Я ожидал речи. Думал, он скажет что-нибудь про то, что мы прошли океан, и про то, что команда показала себя, и про то, что впереди Горн.

А он стал давать инструкцию.

— Стоим здесь дней десять. Работ много: вода, провизия, починка, такелаж. Кто думает, что пришли отдыхать, тот ошибается. На берег будете сходить по артелям и по очереди. Всякий раз с унтером. Кто не в своей очереди, того на берег не пущу. Теперь про берег. Город чужой. Король тут настоящий. И надобно ли нам с вами с ним ссориться?

Строй молчал. Это молчание было красноречивее любого ответа.

— Стало быть, не надобно, — сказал капитан. — Воду брать только ту, что укажут. Своей не искать, у ручьёв не поить, из колодцев не черпать. Арсений Кузьмич, наш баталёр, укажет. Дальше. С местными не ссориться. Ежели кто-нибудь из вас затеет драку в городе, где нас и без того считают гостями, кому от этого будет хуже?

Молчание.

— Всем, — сказал Головнин. — И вот ещё. В этом городе продают людей. Это здешний порядок, и он не наш. Мы тут гости. В чужие порядки не мешаемся. Всё.

И ушёл.

Я стоял в шеренге.

Ни о чём разумном я в эту минуту не подумал. Полтора месяца назад я лазил по чужому судну с этими скобами и считал шагами, сколько там помещалось лёжа. Я тогда вывел сто шестьдесят и поймал себя на том, что посчитал людей как груз. А нынче мне сказали, что это не наше дело.

И возразить было нечему. Он прав кругом. Мы военное судно чужой державы, стоящее в чужом порту по разрешению. У нас нет тут ни прав, ни власти, ни единого законного основания вмешиваться во что бы то ни было.

И всякий, кто вмешается, подведёт не себя, а корабль.

Я понял и вторую вещь. Мне только что запретили то, чего я ещё не собирался делать. Я про это даже не думал. Мысли были про воду, про язвы, про Тиханова и про то, чтобы никто не объелся фруктов. А капитан, стоя на шканцах, отчего-то счёл нужным сказать это вслух. Выходит, он полагает, что тут есть чему случиться.

Карантинный досмотр пришёл в одиннадцать. Поднялись трое. Чиновник, солдат и врач. Врач был немолодой, лет пятидесяти, в тёмном платье, и взошёл он на палубу с тем лицом, какое бывает у человека на третьем визите с утра. Он поглядел на солнце, вытер лоб и что-то сказал чиновнику.

Новицкий вышел к нему. Португалец спросил коротко, есть ли зараза.

— Ничего, — сказал Новицкий по-латыни.

Спросил про цингу.

— Цинги нет.

Спросил про умерших.

— Ни одного.

Португалец покивал и стал записывать, а я стоял и слушал.

И вспоминал. Уголь в бочках, за который я воевал в августе. Кружки по артелям. Жаровни от сырости. Правила у грот-люка, из-за которых Евдокимову пришлось давать своё слово. Спорынья, которую я нашёл на холстине. Ефрем и бужи, которые Качанов точил, а я проверял губой. Сидоров со сломанным ребром, определённый по тому, на каком слове он оборвётся. Окуривание, над которым смеялась вся палуба. Четверо суток шторма, за которые я не потерял ни одного.

Всё это уложилось в три фразы. Новицкий не соврал и ничего не присвоил. Он ответил на заданный вопрос точно, и всякое слово было правдой. Португальцу нужно было знать три вещи, и он их узнал. А то, каким способом это вышло, ему не нужно вовсе.

Португалец дописал и спросил длиннее, про дурную воду. Новицкий не обернулся.

— Вершинин, — сказал он.

Я шагнул вперёд и стал отвечать, и латынь у меня вышла коряво. Я строил фразы медленно, дважды сбился в падежах и один раз показал руками. И всё-таки ответил. Что вода портилась в тропиках и что в бочках лежит уголь. Что поносов за четыре месяца было девятнадцать. Что от воды, по моему счёту, четыре, а прочие от солонины и от жары.

Португалец поднял голову и в первый раз на меня поглядел. И переспросил, уголь-то зачем. Мне захотелось рассказать всё. Что уголь держит воду два месяца вместо одного. Как я это проводил через Завалишина и как меня чуть не списали. Про кружки. Про то, что у нас четыре поноса от воды вместо тридцати. У меня это было посчитано по месяцам, и я мог бы изложить.

А поглядел на него и увидел, что ему не надо. Он стоял, вытирая лоб, и в руке у него была бумага с графой, и графу надо было заполнить. Спросил он из вежливости, и у него в бухте ещё два судна. Так что я сказал три слова. Вода делается чище.

Он кивнул, дописал и убрал бумагу.

Через четверть часа они ушли. Португалец на прощание пожал руку Новицкому и мне тоже.

А я стоял у борта и глядел им вслед.

Вечером я записал это во вторую тетрадь. «24 ноября. Карантинный досмотр. Вся моя работа за четыре месяца уложилась в шесть слов. Заразы нет, цинги нет, умерших нет. Снаружи моя работа выглядит как пустые графы. Хорошо сделанное медицинское дело не видно никому, потому что оно есть отсутствие того, что могло быть. Из чего следует одно. Ежели я хочу, чтоб это было видно, мне надо писать самому и писать так, чтобы читали. Но это после».

Пассажиров до этой стоянки я почти не видел. Они живут в кормовых каютах, столуются отдельно и в корабельные дела не вмешиваются. А тут ко мне пришёл Баранов. Антипатр Александрович, двадцати двух лет, служащий Компании. Пришёл он с пустяком.

— Господин лекарь, у меня сыпь.

Я поглядел: потница обыкновенная, на груди и плечах. Половина команды ходит с такой же.

— От жары и от мокрого, — объяснил я. — Обтирайтесь пресной, рубаху меняйте чаще, под мышками и под поясом присыпать.

— Знаю, — сказал он. — У нас на компанейских судах этим весь низ ходил.

Я на него и поглядел иначе.

До сих пор я держал его в голове как пассажира. А он был штурман, выпущенный из училища, ходивший по алеутской гряде и в Калифорнию, и на «Камчатке» шёл не потому, что не умеет ходить сам, а потому, что его везли домой чужие руки.

И фамилия. Фамилия эта в Русской Америке означает больше любой другой, потому что его отец правит колониями двадцать с лишним лет и правит единолично.

Про Баранова-старшего я знал немного, и знал из разговоров, а не из книг. Что он в колониях с девяносто первого года, что он там царь и бог, что Компания без него не стоит ничего. И что он стар. И что его будут менять, и менять скоро, и что это будет некрасиво.

А передо мной сидел его сын с потницей.

— Вы на Кадьяке родились, Антипатр Александрович?

— На Кадьяке, — сказал он без удивления, будто ждал этого вопроса и отвечал на него уже сто раз. — Отец отправил меня в Петербург на «Неве», одиннадцати лет. С тех пор не был.

— Одиннадцать лет там и одиннадцать здесь, — заметил я.

Он посчитал про себя.

— Ровно пополам, — сказал он. — Не думал об этом. Андрей Ильич, а можно вас спросить?

— Спрашивайте.

Он собрался.

— А мы точно дойдём?

Ответ я в эту секунду знал слишком хорошо. Я знаю итог этого плавания. Знаю, что «Камчатка» вернётся в Кронштадт и сколько человек она потеряет. Знаю, что в Ново-Архангельске его отца сменят, и что старик пойдёт в Россию и до России не дойдёт. Знаю и то, чего не знает никто на этом шлюпе: что сам он, Антипатр Александрович, двадцати двух лет, здоровый, с потницей на плечах, не проживёт и пяти лет после возвращения.