Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 42

Я понял одну вещь. Четыре месяца я считал Любушина скупердяем. Он воевал со мной за полкружки воды, ворчал про патоку, считал полотно на аршины и всякий раз напоминал, что запас не резиновый.

А нынче он обнаружил кражу и решил про неё смолчать. Потому что он считает не вещи. Он считает то, что будет через месяц, ежели сделать так или иначе.

И выходит, что его арифметика ровно такая же, как у Филатова, только Филатов считает руки, а он считает доверие.

— Арсений Кузьмич, вы правы.

— Знаю, — сказал баталёр и ушёл.

Соль на ткани я заметил раньше всех. Для команды это осталось незаметным, хотя произошло следующее: сутки люди провели в насквозь промокшей одежде. Она пропиталась морской водой, а потом высохла прямо на них, оставив после себя соль.

Морская вода, высыхая, оставляет соль. Она остаётся в ткани: та делается жёсткой, грубеет и на сгибах стоит коробом. И эта жёсткая ткань трёт. Под мышками, в паху, под поясом, на плечах под лямками.

А сверх того соль тянет влагу. Кожа под просоленной рубахой не просыхает, и делается она мокрой изнутри, и через три дня начинает преть. А через неделю преет и трескается, и в трещины заходит то, что кругом. И тогда идут язвы.

Шестнадцатого числа ко мне не пришёл никто. Я обошёл сам и поглядел у восьмерых. Покраснение нашлось у двоих — пустяковое у обоих. Оба сказали, что оно их не беспокоит. А я стоял и знал, что через три дня их будет тридцать.

Я видел беду, которой ещё не было. И убедить в ней никого не мог: пока показывать было нечего. Люди здоровы, и всякий это подтвердит. А через три дня они будут больны, и тогда объяснять станет поздно.

И беда была не медицинская. Лечится это одним: простирать всё в пресной воде и высушить. И на этом моя медицина кончается, потому что пресной воды на стирку нет и не будет.

У нас пять бочек испорчено, у нас семь дней до Рио, ежели повезёт, и десять, ежели нет, и вода расписана на питьё до последней кружки. То есть задача была водная, а не лекарская. И решать её мог только один человек.

Я пошёл к Филатову.

— Никандр Иванович, мне нужна вода на стирку. Простирать надо бельё и рубахи. Штаны и куртки можно после.

Он поднял голову от бумаг.

— Сколько на человека?

— Полведра, ежели полоскать один раз.

— На сто двадцать девять человек — шестьдесят четыре с половиной ведра.

— Так точно.

Он подумал.

— Нет.

— Никандр Иванович…

— Считайте дальше. У нас после шторма пять бочек негодны. До Рио семь дней, ежели повезёт, и десять, ежели не повезёт. Питьё считаем по десяти. Шестьдесят четыре ведра — это трое суток питья для всей команды.

Я стоял и понимал, что он прав. И сказал единственное, что мог.

— Никандр Иванович, а сколько дадите?

— Вот с этого и надо было начинать, — сказал Филатов. — Двадцать вёдер. Больше не дам, и не оттого, что не хочу.

Я стал считать заново, и считал при нём. Двадцать вёдер на сто двадцать девять человек есть по кружке с небольшим на человека. Этого не хватит ни на что. И я подумал одну вещь, которая мне самому не понравилась.

— Никандр Иванович, а ежели не всем? Ежели простирать не всё и не всем, а только то, что трёт.

Он поднял бровь.

— Объясните.

— Язвы идут в четырёх местах, — сказал я. — Под мышками, в паху, под поясом и на плечах. Прочее на теле не трёт и не преет.

— И что?

— И то, что мне не нужно простирать рубаху целиком. Мне нужно простирать те места, которые трут. То есть я беру полотно, режу на полосы и раздаю. Всякий простирывает свою полосу в пресной воде и подкладывает её туда, где трёт. На одну полосу идёт не полведра, а полкружки. И тогда двадцати вёдер хватит на всех, и хватит на две смены.

Он считал с полминуты.

— Полотна хватит?

— На сто двадцать девять человек по две полосы нужно аршин тридцать пять. У меня тридцать шесть.

— Впритык. И это поможет?

— Не вылечит. Отсрочит. Дней на семь. До Рио.

— А в Рио?

— А в Рио пресная вода и прачки, — сказал я. — И там мы выстираем всё.

Филатов кивнул и записал.

— Двадцать вёдер, — сказал он. — Полосы раздать через боцмана, по артелям.

— Слушаюсь.

— И вот что, Андрей Ильич.

— Да?

— Впредь приходите сразу с решением, — сказал Филатов. — А не с надобностью.

Вышел я от него и по дороге сосчитал ещё раз. В куске полотна двадцать аршин. Кусков было девять, стало семь. Стало быть, сорок аршин ушло неизвестно куда, те самые, из которых я нынче режу полосы. Ежели бы они были у меня, я бы нарезал четыре смены, а не две и не решал бы, кому дать вторую, а кому сказать: «Потерпи».

Любушин решил смолчать, и правильно сделал, я сам ему это сказал. А расплачиваться за его правоту буду я.

Тараканы полезли семнадцатого. Были они у нас и раньше. Их привезли из Портсмута в мешках с провизией, и они жили в трюме всё это время, и я их видел изредка и не придавал значения. А после шторма стало тепло и сыро, и всё, что мы сушили, лежало открытым.

И они полезли тучами. Я спустился в трюм с фонарём и, посветив на переборку, увидел, что она шевелится. Она была бурая и живая, и по ней шло движение, и, когда я поднёс свет, она поехала вся разом.

И был звук. Шорох, ровный и густой, какой бывает, когда сыплют крупу.

За две жизни я держал в руках такое, от чего люди падают в обморок. А тут постоял и вылез наверх.

Дальше пошло хуже. Они лезли в провизию, и мука в двух мешках оказалась негодной вовсе. Они лезли в еду прямо на баке, и матросы стали есть, накрывая миску ладонью. И они кусали спящих.

Утром восемнадцатого ко мне пришли четверо. У всех четверых были ссадины на лице и на руках. У одного кожа на пятке была объедена, и узнал он об этом только тогда, когда я ему показал.

— Дык я думал, натёр.

— Не натёр. Это тебя грызли.

Окуривание назначили в тот же день. Способ тут один, и он скверный. Трюм задраивают наглухо. Внутрь ставят жаровни, и в жаровни кладут серу, она горит, и от неё идёт дух, от которого дохнет всё живое. И держат закрытым несколько часов.

Я пришёл к Новицкому с этим за час до начала.

— Ваше благородие, дозвольте про окуривание.

— Что с ним?

— Сколько держать закрытым и когда открывать.

— Всегда держат до вечера, — сказал штаб-лекарь. — И открывают, когда дух выйдет.

— А как узнают, что вышел?

Он поглядел на меня.

— По запаху.

— Стало быть, человек спускается и нюхает.

— Спускается.

— Ваше благородие, этого делать нельзя.

Сера, сгорая, выделяет газ. Он тяжелее воздуха и оттого лежит внизу, у самого настила, и держится там дольше всего. Он жжёт глаза и горло, и при малом количестве человек кашляет и выскакивает. А при большом он теряет сознание за минуту. И вот тут начинается то, от чего гибнут.

Человек спускается, падает, и за ним лезет второй. И тот падает рядом.

Я это знаю из своего века, где таких случаев записаны сотни, и всякий раз погибает не один. Двое или трое, потому что лезут вытаскивать первого. А сказать я мог только одно. Дух тяжёлый.

— Ваше благородие, дух этот тяжелее воздуха.

— Отчего вы так полагаете?

— Оттого, что дым от серы стелется книзу: это всякий видел, кто когда-нибудь жёг серу. И оттого он лежит внизу, у настила. Наверху воздух будет — чище, а внизу нет.

— И что вы предлагаете?

— Люки открыть и не спускаться четыре часа. Первым никто не спускается по одному. Спускаются двое, и второй стоит на трапе и держит конец.

— Какой конец?

— Троса, обвязанного вокруг того, кто внизу.

Новицкий поглядел на меня.

— Вершинин, вы предлагаете вязать человека верёвкой, чтобы он в трюм спустился.

— Предлагаю.

— Это смешно.

— Ещё как, — согласился я. — Но ежели он там упадёт, а второй за ним полезет, я потеряю двоих вместо одного.

Он мне не поверил. Я это видел по лицу. Он полагал, что я перестраховываюсь, и полагал справедливо: за четыре месяца я перестраховался десяток раз, и девять из этих случаев оказались напрасными. А десятый был со спорыньёй.