Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 38

И лечения у меня тоже нет. Человек моего века этого не понимает. Сломанное ребро не вправляют и не складывают. Его нельзя обездвижить, потому что грудь дышит, и всякая тугая повязка на грудь делает хуже, а не лучше. Человек с туго обмотанной грудью дышит мелко, и через три дня у него внизу лёгкого начинается застой, а после воспаление, и вот от него и умирают. Обвязывать его нельзя.

Что у меня остаётся. Положить его так, чтобы больной бок был сверху и чтобы он на нём не лежал. Дать опору под бок, чтобы при качке его не мотало. И всё. Дальше сидеть и смотреть. Не появится ли розовое на губах, и не станет ли он дышать чаще, и не отстанет ли левая сторона сильнее.

Я так себе и сказал. Не «я сделал всё, что мог», потому что это враньё, которым лекарь себя утешает.

А так. Я определил, что у него, и знаю, чего ждать. А лечить мне его нечем, и всё моё лечение — это положить, подпереть и ждать. И от того, что я это сказал себе прямо, стало легче работать.

— Слушай меня.

— Слушаю.

— У тебя ребро сломано. Слева, пятое.

Он дёрнулся.

— Дык это…

— Не страшно. Срастётся за шесть недель.

— А дышать?

— Больно будет недели две. А после легче.

— Вашбродь, а вы меня обвяжете?

— Не обвяжу.

— Дык всегда обвязывают.

— Всегда, — согласился я. — А я не стану, и вот отчего. Ежели тебя обмотать, ты станешь дышать мелко. А от мелкого дыхания у тебя внизу лёгкого слипнется, и через три дня там пойдёт воспаление. И вот тогда будет страшно.

— И что мне делать?

— Лежать на здоровом боку.

— Дык неудобно.

— Зато не давишь на сломанное. Ещё ты будешь дышать глубоко. Всякий час по десять глубоких вдохов, через боль.

— Через боль⁈

— Через боль. И кашлять будешь, придерживая бок ладонью.

Ровно то же я велел Дроздову в сентябре, только у того было другое. Принцип один. Лёгкое, которое не расправляется, слипается.

— И вот ещё. Ежели пойдёт кровь на губах или станет нечем дышать, зови немедля. Хоть ночью.

Помпы работали с полуночи. И тяжело было не оттого, что качали долго.

Течи у нас не было. Мы откачивали то, что залило сверху. Воду, которая пошла через люки, через палубные швы и через всё, что при такой качке пропускает. И это значило, что работа была не за живучесть.

Ежели вода идёт снизу, человек качает и знает, что качает за свою жизнь. А тут он качал воду, которую сверху наливали обратно. И всякий это понимал.

В тот раз, в августе, Качанов пришёл в первом часу и сказал про паз в правом борту, и вода шла по шву, и дерево потело. Тогда качали за живучесть, и всякий знал, ради чего старается. Федотов законопатил за два часа, а помпы держали воду эти два часа, и в этом был смысл.

А нынче смысла не было. Нынче качали, чтобы не прибывало.

И это тяжелее. Человеку легче гнуть рычаг против дыры, которую заткнут, чем против моря, которое не кончится.

Смены шли по четверти часа. Я пришёл туда и с полминуты стоял на трапе, не спускаясь, потому что не сразу понял, что меня царапнуло.

А царапнуло то, что распоряжаться было нечем. Квартирмейстер держал время сам, по склянкам, и люди отходили и садились, не дожидаясь, чтобы кто-то велел. Отходили, переводили дыхание и пили. Бачок стоял у переборки, и при нём стоял мальчишка с кружкой.

В первый шторм я это выдумывал стоя, и выдумывал в спешке, и про воду сообразил последним, когда четверо уже сидели с открытыми ртами. А нынче оно шло само, и меня в нём не было.

Я постоял ещё и спустился. Ежели твой порядок работает без тебя, значит, он перестал быть твоим. Это и есть лучшее, что с порядком бывает, и радости в этом мало.

Четверть часа на помпе есть срок, который со стороны кажется смешным. А на деле помпа выматывает так, как не выматывает ничто. Человек стоит согнувшись и гонит рычаг, и тот идёт тяжело, и через пять минут у него горят плечи, а через десять он работает на одном упрямстве. Его меняют, и он садится тут же, у переборки, и через четверть часа его подымают опять.

Я стал смотреть на три вещи. Цвет. Кто белеет, того надо снимать немедля.

Как садится: человек, который сел и уронил голову на руки, ещё в порядке. А тот, кто сел, откинулся к переборке и сидит с открытым ртом, — уже нет.

Как встаёт: ежели при подъёме качнуло — снимать.

Я снял за два часа четверых, и снимал по этим признакам, и ни разу не ошибся.

А на пятом вышло иначе. Звали его Бабин. Тот самый, которого мне назвал Новицкий перед Нептуном: у него была паховая грыжа, которая вправлялась сама.

Я его увидел на подъёме. Он встал и качнулся, и стоял секунды две, держась за переборку.

— Бабин, стой.

— Дык моя смена.

— Твоя смена кончилась.

Он выпрямился.

— Вашбродь, я могу.

— Не можешь.

В эту минуту я знал две вещи разом. Первая: у него грыжа; он два часа гнёт рычаг, и при всяком натуживании она выпирает; ежели она ущемится, я его в этот шторм никак не прооперирую, и он умрёт за двое суток. Вторая: у меня в этот момент на помпе стояли шестеро вместо семерых. И ежели я его сниму, их останется пятеро, и оставшимся придётся качать чаще.

То есть выбор был не «лечить или не лечить». Выбор был такой: человек или корабль.

До этой ночи такого выбора я не делал ни разу. Я лечил, отбивал, писал бумаги и воевал за людей, и всякий раз я был на стороне человека, и всякий раз это было правильно. А нынче я снимал человека и знал, что снятый есть минус две руки.

— Бабин, садись и не вставай.

— Вашбродь…

— Садись.

Он сел и поглядел на меня так, как на меня не глядели четыре месяца.

Взгляд не был обиженным и не был злым. Он был такой, каким глядят на человека, который тебя подвёл.

Четыре месяца я был тем, кто был за них. Я отбивал Прошку бумагой, я не отдал Кузьмина боцману, я выторговал у капитана праздник. А нынче я снял человека с работы, которую он мог доделать, и остальные это видели.

— Бабин.

— Чего?

— Ты через год хочешь ходить? У тебя грыжа. Ты нынче натужился двести раз, и она выпирает — я это увижу через минуту, ежели погляжу. А ежели она ущемится, я тебе в шторм ничем не помогу.

— Дык она вправляется.

— Покуда вправляется. И вот что я тебе скажу. Я тебя снимаю не оттого, что жалею. Я тебя снимаю оттого, что человек с ущемлённой грыжей умирает двое суток, и умирает у меня на руках, а я на это глядеть не стану.

Он посидел.

— Дык кто качать будет?

— Другие.

Это было самое тяжёлое, что я сказал за ту ночь. Потому что «другие» означало: за него будут гнуть рычаг те пятеро — и они это знали, и он это знал. Я это сказал и пошёл дальше по палубе, и мне было скверно.

В августе я людей к помпам добирал. Ходил и искал, кого бы поставить. А нынче снимаю.

Одна и та же помпа, и один и тот же я.

Но снял я его правильно.

Квартирмейстер поглядел на меня и на Бабина и ничего не сказал. В августе он не поверил мне с первого слова, и я тогда показывал ему руками, как четверо качают будто двое. А нынче он просто переставил людей.

Я оглядел, кто стоит, и поймал себя на том, что ищу глазами художника.

В тот шторм я сам привёл его сюда. Пришёл к нему в каморку, где он третий час сидел, вцепившись в койку, и сказал, что он мне нужен, — и он встал на этих словах. А через четверть часа отошёл от рычага — красный, злой и живой — и сказал, что оно, знаете, легче, когда делаешь.

Нынче его тут не было. И я подумал, что надо бы позвать, а после подумал, что некогда, и пошёл дальше.

Филатов нашёл меня в третьем часу. Он спустился в лазарет, мокрый насквозь, стоял, держась за косяк, и с него текло.

— Андрей Ильич.

— Никандр Иванович.

— Сколько.

Вопроса я не сразу понял.

— Чего сколько?

— Сколько вы сняли с работ?

— Пятерых.

— Сколько вернёте?

Я понял, зачем он пришёл. Не за больными. Он пришёл за числом, и число это ему было нужно для того, чтобы расписать вахты на следующие сутки.