Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 18

— Кому ничего, а кому и всего.

Наутро я велел Прошке слушать и докладывать. Он вернулся к обеду и доложил, что у русалки уже завелась история: будто она шла вдоль борта не одна, а третьей, и будто до Янина её видел ещё кто-то, но смолчал.

— А кто видел, Прохор?

— Дык не говорят. Говорят — видели.

Так оно и делается. Двадцать человек постояли молча у борта, и через сутки «видели» уже все, и никто не первый.

Штиль пришёл двадцать первого, к вечеру. Сперва ветер стал переменным, и паруса начали похлопывать, и вахтенный офицер по нескольку раз в час менял положение рей. Потом захлопало сильнее. А к закату всё стихло.

До этого я понимал штиль неверно. Я думал, что это покой. Ничего похожего. Штиль есть работа, и работа злая, потому что вся впустую.

Паруса нельзя оставить висеть. Обвисший хлопает при всякой качке, а качка при штиле есть непременно, потому что зыбь идёт и при безветрии. От хлопанья парусина перетирается о снасти и рвётся, а рангоут расшатывается. А сверх того всякий час кто-нибудь замечает дуновение.

И тогда свистят всех наверх, разворачивают реи, ловят эту струйку, и корабль на минуту трогается, проходит полкабельтова и встаёт. И всё это надо переделать обратно. За двадцать второе число мы вставали так четыре раза и прошли миль восемь, и всякая из них стоила команде двух авралов.

А кругом лежало зеркало. Такого я не видел никогда и не думал, что вода может быть такой. Гладкая до самого горизонта. Красиво это было чрезвычайно, и через три дня я на эту красоту смотреть не мог.

Жара при штиле сделалась другой. При ходе нас обдувало, а тут не стало и этого. Смола в пазах потекла, и на палубе в полдень босиком было не встать. Тенты не спасали, потому что под ними стоял тот же неподвижный воздух. Ночью не делалось прохладнее. Вода в бочках зацвела окончательно, и я велел добавлять уксус во всякую, а не только к обеду.

Работы у меня прибавилось разом. Тепловых ударов за три дня было пять, и все пять пришли сами, как перестали потеть. Поносов было по два-три в день. Потница у половины команды.

И у троих я увидел то, чего ждал и боялся. Дёсны рыхлые и при нажатии кровят. Срок для этого был малый, и я удивился. Из Портсмута мы вышли месяц назад, и свежее там брали. Оттого я и смотрел их особенно долго.

Это были те, кто и так слабее прочих. Старый конопатчик, писарь, сидящий целыми днями в духоте, и один из молодых, у которого после Портсмута шёл понос неделю. Я велел им лимонный сок сверх положенного и вытащил свой горох.

Съели без всякого спора, потому что человек, у которого кровят дёсны, ест что дадут. А смеялись теперь не надо мной, а над ними, и смеялись беззлобно, и один из молодых даже попросил сам, на всякий случай.

А про русалку я себе объяснил на четвёртый день, и объяснение вышло логичное. Штилевая полоса есть место, где люди дуреют. Это известно всякому, кто ходит в тропики, и мне про это говорил ещё Новицкий, когда мы шли Бискаем.

Судно стоит неделями, кругом зеркало и зной, работы нет, разговоры кончились. И человек начинает видеть. Ему кажется, что вода стала твёрдой и по ней можно пройти, что там луг или улица. Он идёт к борту, и его ловят. Такое бывает во всяком штиле, и про это пишут в книгах.

Правда, шли мы в ту ночь узлов шесть, и никакого штиля не было. Я сказал себе, что штиль уже надвигался, и что это одно и то же. Это было неправдой, и я это знал.

Янин стоял четвёртую вахту при ущербной луне, над светящейся водой, и ему привиделось. А повторил он слово в слово оттого, что за эту ночь и за весь следующий день он свою картину сам себе затвердил, прокрутив её в голове полсотни раз.

Объяснение почти сошлось, и я закрыл случай. Записал в тетрадь, велел Янину две недели не стоять ночных вахт и перестал о нём думать.

Я пошёл к Новицкому со штилевыми распоряжениями, и распоряжений было четыре. Тенты растянуть и над той частью палубы, где работают, а не только над шканцами. Воду давать без счёта и держать при бочке человека. Соль в питьё всем, кто работает, а не только больным. И работы с одиннадцати до трёх не производить вовсе.

— Четвёртое не пройдёт, — сказал штаб-лекарь.

— Отчего?

— Оттого, что это распорядок, — он положил лист. — Тенты я вам подпишу, воду тоже, соль и подавно. А работы отменять не моего ума дело и не вашего.

— Ваше благородие, у меня пять ударов за три дня.

— Знаю, что пять, — Новицкий поглядел на меня. — И всё-таки распорядок вахт есть дело строевое. Начните с вахтенного начальника. Через голову не ходите, вам же дороже.

Обваренные шли по-разному. Кок поправлялся быстро. Рука у него подживала, пузыри подсохли и стали сходить, и он уже просился на камбуз, и я его не пускал. Первый подручный, тот, что получил в лицо и в грудь, шёл хуже, зато шёл верно.

А со вторым случилось то, что я обещал вслух при всех. На четвёртые сутки лоскуты отошли. Те самые четыре лоскута прикипевшей рубахи, которые я обрезал вокруг и оставил на нём.

Они отошли сами, вместе с мёртвой кожей под ними, и отошли чисто, и под ними открылось то, что я и надеялся увидеть. Розовое, влажное, живое. Не везде. В двух местах было хуже, и там осталось глубокое.

Но три лоскута сошли чисто, и я велел позвать кока. Я четыре дня назад сказал при всех, что эти тряпки отойдут сами и что так будет правильно. И кругом стояли люди, и половина из них решила, что подлекарь дурит. А нынче они отошли.

Так что я позвал кока и двоих матросов, которые тогда рвались сдирать, и показал им.

— Глядите. Вот сюда.

— Ишь ты, — сказал кок.

Больше он ничего не сказал, и больше было и не надо.

Воду я стал убавлять на пятые сутки. Весов у меня нет и измерить потерю нечем, так что смотрел я по-другому. Я смотрел три вещи.

Первое. Мочится ли и сколько. Ежели человек мочится помалу и моча тёмная, воды мало. Ежели светлая и помногу, довольно.

Второе. Кожа. Я брал складку на предплечье, и ежели она расправлялась медленно, воды мало.

Третье. Язык. Сухость его — это вернейший знак.

У кока и у первого подручного всё стало хорошо к пятому дню. Моча светлая, складка расправляется мгновенно, язык влажный. Я убавил им до обыкновенного.

А второму убавлял медленнее, и объяснил это Любушину, и Любушин записал, не споря.

— Стало быть, ещё дней пять?

— Ещё пять, Арсений Кузьмич. А после и он на норму.

— Запишу, — баталёр подул на строчку. — Вы ещё вот что, Андрей Ильич. Хлеб нынче не тот пошёл.

— Что значит не тот?

— Темнее, — он пожал плечами. — И горчит малость. Початы бочки из другой партии, портсмутской. Я к тому, что ежели кто станет жаловаться, так это не порча, а мука такая.

— Плесени нет?

— Нету. Смотрел.

Я кивнул и стал думать о воде.

Тихонова я смотрел двадцать второго. Провалов у него за неделю не было.

Головная боль осталась, и осталась слева, и на неё он пожаловался сам, не дожидаясь вопроса. Пробу с вытянутыми руками я делал трижды. Дважды правая ушла вниз. В третий раз не ушла.

Я записал и это, и записал честно, включая третий раз.

Цепь вакцинации подошла двадцать четвёртого.

Васильев, Яковлев и Кондратьев, восьмой день, и у всех троих взялось. Я взял из Кондратьева и привил ещё троих.

Непривитых осталось четверо. На тридцать с лишним звеньев. Это две прививки, ежели по трое, и одна, ежели повезёт меньше. До Рио недели три.

Ефрема я расширял через день, как обещал. К двадцать четвёртому мы дошли до третьего прутка, и он входил уже не так тяжело, и Ефрем перестал зажмуриваться.

— Вашбродь, а долго ещё?

— Недели две.

— Дык ладно.

Он теперь говорил об этом деле буднично, как говорят про больной зуб, и вот это было лучшим признаком из всех.