Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 12

— И куда они делись? — спросил Наумшин.

— Их выкинули за борт, — сказал я. — Когда испугались, что их поймают. Пустое судно с решётками уликой не считается, а судно с людьми — считается.

Тишина после этого вышла долгая. Я смотрел на их лица и видел, как до них доходит сказанное. Не сразу и не до всех одновременно.

Один из молодых спросил первым:

— Двести сорок?

— Двести сорок.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Живых?

— Живых, Матвеев.

— Не может того быть, — сказал Елизар. — Человека-то живого — в воду?

— Может.

— Дык он же кричит.

— Кричит, — сказал я.

Елизар поглядел на меня и отвернулся, и стал грести, и грёб неровно.

Гребли ещё минуты полторы, я думаю.

И заговорил тот, что сидел третьим от кормы, — пожилой, из тверских. Сказал он это куда-то в воду — не мне и не в спор:

— Дык и у нас барин людей на собак менял.

— Да нехристи же, — сказал кто-то с носа. — И те нехристи, и эти. Чего с них взять.

Ему не ответили. Даже Наумшин, у которого на всё есть слово, промолчал.

И я промолчал тоже. А в голове у меня в это время шло своё. Я знал число.

Тысяча восемьсот шестьдесят первый — через сорок четыре года от нынешнего.

Я сидел на банке в шлюпке посреди Атлантики, среди семерых крепостных и государственных крестьян, взятых в рекруты, и знал, что через сорок четыре года это кончится. И тут же посчитал другое.

Наумшину тридцать два. Через сорок четыре года ему будет семьдесят шесть, и он до этого почти наверняка не доживёт, потому что марсовые столько не живут. Тому, кто сидит третьим, лет сорок пять. Ему будет восемьдесят девять.

Молодому, который спросил про живых, лет двадцать. Ему будет шестьдесят четыре, и вот у него есть шанс, если он не сорвётся с вантов и не помрёт от лихорадки в Рио. Из семерых доживёт, может быть, один.

И сказать я им этого не могу — не оттого, что мне запретили, а оттого, что человеку нельзя сказать: «Потерпите сорок четыре года».

Так что я промолчал. Мы догребли до «Камчатки» в молчании, и всю дорогу я сидел и считал чужие годы.

Головнин выслушал меня в своей каюте — выслушал внимательно, не перебивая. Доклад мой вышел длинный, потому что я излагал всё по порядку, как излагал бы при вскрытии. Что видел, где, в какой последовательности и какой из этого следовал вывод. Он не остановил меня ни разу.

Когда я закончил, он помолчал.

— Скобы вы мерили сами?

— Сам, ваше высокоблагородие. Шагами и размахом рук.

— И вышло двести сорок.

— Двести сорок.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Он покивал. Потом взял перо.

— Пишите, — сказал он писарю, вошедшему по звонку. — В журнал.

И стал диктовать. Говорил ровно, не повышая голоса, и я стоял и слушал, и слушал с изумлением.

'Октября 5-го дня, в широте северной 27°14′, долготе западной 19°06′, усмотрено судно, лежащее в дрейфе без управления. По приближении и подаче сигналов ответа не получено.

Послана шлюпка с медицинским чином для осмотра. Судно найдено оставленным командою, без флага, без имени и без бумаг. Людей, живых либо мёртвых, не обнаружено. Груза не имеется.

По невозможности привести оное в порт за неимением на шлюпе свободных чинов, а равно по опасности оставления его для мореплавания, судно предано огню'.

Писарь дописал, посыпал песком и ушёл. Я стоял и молчал. В этой записи не было ни одного слова неправды.

Судно было без флага. Без имени. Без бумаг. Людей не обнаружено. Груза не имеется. Всё сошлось: всякое слово было точным, и всякий, кто прочтёт это через два года в Петербурге, поймёт, что ничего не произошло. Потому что по бумаге и не произошло ничего.

Головнин посидел, глядя на стол, и я ждал, что он скажет что-нибудь про зверство или про то, что человечество не переменится. А он сказал другое.

— До Канарских островов отсюда сто двадцать миль, — сказал Головнин, глядя на карту. — Под парусом на шлюпке — двое суток. Они дошли, Андрей Ильич. Почти наверняка дошли и нынче уже наняты куда-нибудь. А бумаги на них были в порядке. Ступайте, Вершинин. Жечь будем на закате.

Новицкий ждал меня в коридоре, у капитанской каюты. Он не вошёл со мной и доклада не просил, а просто стоял и ждал, покуда я не выйду.

— Заразы нет, — сказал я первым делом, потому что это была единственная вещь, которую я обязан был сказать по должности. — Никого живого, никого мёртвого. Карантина не нужно.

— Я слышал.

Мы дошли до лазарета молча. Он сел на свой сундук, а я остался стоять.

— Чем внизу несло? — спросил он вдруг.

Я сказал, чем. Кислым, застоявшимся и ещё чем-то, чего я не разобрал. Новицкий покивал, будто я подтвердил ему что-то давно известное.

— Поносом, Андрей Ильич. Это поносом несло. Они мрут не от жестокости. Жестокость дорога, за неё не платят. Они мрут от поноса и от гнилой горячки, и их мрёт столько, что об этом пишут в отчётах. Англичане считали. Из ста мрёт человек пятнадцать. Это в хороший рейс — при попутном ветре и при живом капитане. А в дурной — половина, и это тоже посчитано.

— Откуда вы это знаете?

— Оттуда, откуда всё остальное. Читал. — Он поглядел на меня снизу вверх, и в глазах у него не было ни тени торжества, и от этого вышло хуже. — Вы, Андрей Ильич, считаете, будто я тут тридцать лет сижу и ничего не читаю.

Я ничего не ответил, потому что именно так я и считал.

— Это не тайна, — сказал он. — Это напечатано, посчитано и доступно всякому, кто умеет читать по-английски. И ничего не переменилось. Оттого и не переменилось. Покуда числа не сходятся, кричат. А как сойдутся — перестают.

Жгли в седьмом часу. А делать это было надо. Брошенное судно, идущее без огней и управления, — смерть всякому, кто наткнётся на него ночью. Оно не светится, не отвечает и не сворачивает.

Оставить его было нельзя.

Послали шлюпку с людьми: они облили смолой что нужно, подожгли в трёх местах и отвалили. И мы стали смотреть.

Горело оно долго. Сперва занялось внутри, и из решётчатых люков пошёл дым, и дым этот шёл ровными полосами, как из печи.

Потом пламя вышло наверх. Загорелись остатки парусов — они вспыхнули разом, и это было красиво. Я поймал себя на том, что любуюсь, и мне стало противно.

К половине восьмого горело всё.

Вся команда стояла у борта. Никто не разговаривал. Такого на «Камчатке» я не видел ни разу. Сто двадцать девять человек собрались у одного борта и стояли молча; не было слышно ничего, кроме воды.

Солнце садилось справа, и небо с той стороны было красное, а горящее судно лежало слева и тоже было красное.

И тут кто-то из задних рядов сказал негромко, но в тишине это прозвучало отчётливо:

— Ну вот и третий.

И кто-то из темноты, не сразу:

— Отходили.

Больше в тот вечер про бабку не вспоминали.

Мичман Матюшкин стоял рядом со мной, у самого борта. Он не сказал ничего за всё время.

Я поглядел на него сбоку, когда пламя поднялось выше, и увидел его лицо. Он не был испуган и не был потрясён. Он смотрел на горящее судно так, как смотрят, когда что-то впервые понимают до конца. Я знаю этот взгляд, потому что видел его у студентов на первом вскрытии. Губы у него были сжаты, и желваки ходили.

— Андрей Ильич, — сказал он, не поворачиваясь. — А сколько за него платят?

— За кого?

— За одного. Сколько он стоит.

Я не знал. Я стоял и понимал, что не знаю, что вопрос правильный и что мне самому следовало бы об этом подумать, а я не подумал.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Не знаю, Фёдор Фёдорович.

Он покивал.

— У маменьки в Тверской сто восемьдесят душ, — сказал он. — Я их никогда не считал. То есть считал, конечно: в бумагах их считают. А чтобы вот так — не считал.

И замолчал.

Я мог сказать ему многое. Я мог сказать то, чего он не узнает ещё сорок четыре года, и сказать это красиво. И я, честно говоря, две секунды выбирал слова.