Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 42

Эти две строки стоили всего труда. В них была видна цена карантина, наглядно, без слов. Считайте сами, господа.

Отдельной строкой шла летальность. Умерло два, от сердца и перитонита. Два на стольких переболевших. Я вывел эту цифру и подчеркнул дважды. При полевом брюшном тифе, без сыворотки, без ничего, в грязи и на солончаке. Пусть сравнят со своими госпитальными сводками, где мрет каждый десятый, а то и каждый седьмой.

Часть вторую я писал не как размышления, а как устав. Пункт за пунктом, чтоб любой фельдшер мог взять и повторить.

Уголь. Способ выжигания, как томить дерево без доступа воздуха, чтоб оно обуглилось, а не сгорело в золу. Использовался гаолян, но лучше березу (если есть). Береза дает уголь плотный и годный, а способ один и тот же. Дозировка: пятьдесят и до восьмидесяти гран на прием, три-четыре приема в сутки, разводить кипяченой водой до состояния жидкой кашицы.

Дальше метод Боброва. Тут я осторожно, чтоб не отобрать чужую славу и не приписать себе лишнего.

«Применяя метод глубокоуважаемого профессора А. А. Боброва, разработанный им в Московском университете для восполнения кровопотери, я расширил его показания на борьбу с обезвоживанием при Typhus abdominalis».

Профессор придумал вливать солевой раствор под кожу при потере крови. Я тем же аппаратом заливал воду в тех, кто терял ее с поносом и рвотой. Оружие одно, мишень немного другая. Так и написал. Указал объем, до трех литров в сутки на взрослого, дробно, порциями. Указал, когда начинать. Отталкиваться не от вида больного, а от пульса. Нитевидный, частый, за сто двадцать, значит сосуды пусты — лей немедля.

Про лед и горячие камни пришлось объяснять с физикой, иначе выйдет совсем знахарство. При жаре в сорок голову охлаждают льдом, а ноги греют. Со стороны безумие. На деле простая механика. Холод на голову бережет мозг от перегрева и притупляет бред. А тепло к ногам разжимает спазм в мелких сосудах, кровь уходит из середины к краям, сердцу становится легче, оно не рвет жилы, гоняя кровь по сжатому руслу. Ничего волшебного.

Часть третью я озаглавил безо всякой скромности — «Хирургия отчаяния». Потому что за нее берешься тогда, когда терять уже нечего. Мда, хотел избежать художественного, но до конца не вышло.

Сперва про кишку. Прободная тифозная язва, дыра в стенке, а сама стенка гнилая, ползет под иглой как мокрая бумага. Обычный шов на ней не держит, я это описал прямо, со всеми подробностями, как расходились у меня края под нитью. А потом про сальник. Как вытянуть его в рану, выбрать прядь пошире и пришить не к гнилым краям, там пусто, а по кругу, к здоровой стенке, отступая на палец. Прядь ложится на дыру живой заплатой и держит там, где нить бессильна. Прием старый, но забытый, дай бог, удастся его вернуть.

Потом артерия. Вот тут я писал особенно тщательно. Никакого чуда. Чистая механика, как чинят трубу.

Главное я вынес отдельным пунктом, жирно. Не лезь в рану. Там каша, кровь и обломки, там сосуд не найдешь и все погубишь. Бери его выше, где он еще цел. Проксимальный контроль, перехват до места разрыва. Отдельный разрез над ключицей, развел мышцу, вот она, подключичная, целая, вздрагивает под пальцем. Подвел тупой крючок, протянул под сосудом суровую нить, взял на держалку. Потянул, и кровоток вниз замер. Зажимов на сосуды тогда еще толком не было, и я честно написал, что обошелся крючком и ниткой.

Дальше сам шов. Тончайшая круглая игла. Тончайший шелк, протянутый сквозь ланолин, весь, от края до края. Я объяснил, зачем. Жирная нить меньше рвет живую стенку, и кровь на ней хуже свертывается, не забивает шов тромбом. Стежки крошечные, через все слои, край в край, узелки наружу, прочь от просвета. Восемь, девять, десять стежков. Ослабить держалку, ждать. Если из-под шва проступит и встанет пара капель, дело сделано.

Я перечитал написанное и остался доволен. Ни азарта, ни ужаса, ни героя-хирурга над телом. Инструкция, как собрать часы. Это гораздо лучше всякого пафоса.

Последней частью шло обсуждение. Здесь полагалось не описывать, а рассуждать, отвечать на вопрос, отчего вышло именно так, а не иначе. Я и рассуждал. Коротко, без воды.

Главный убийца при тифе не сама лихорадка. Убивает сердце, что садится к третьей неделе, и прободение, дыра в кишке. Значит, и бить надо по этим двум. Сердце подпирать камфорой заранее, по часам, не дожидаясь, пока оно повалится. А кишку беречь диетой, чтоб не порвалась, и стеречь живот, чтоб при прободении не упустить срок для операции. Вот и вся стратегия, если коротко.

Отдельно я говорил, чего не делал и почему. Не давал каломели и слабительных, хотя тут их любят. При изъеденной кишке гнать содержимое означает рвать ее самому. Не поил спиртным для бодрости, хотя тут поят всех и от всего. Спирт при обезвоживании забирает воду, то есть помогает болезни, а не больному. Мелочи, но из таких мелочей и складывается разница между единицей и десятью процентами мертвых. Описал постинфекционную диету. Как, что и почему.

Перечитал. Сухо, злобно, без единого красивого слова. То, что надо.

Оставалось самое скользкое. Плесень.

За плесень меня могли счесть не новатором, а знахарем и алхимиком. Лечу гнилой водой из банки, в двадцатом веке. Тут так просто не отобьешься, нужны имена, за которыми можно спрятаться. И я попробовал это сделать.

Заголовок я подобрал такой, чтоб от одного названия веяло наукой в самом жутком ее виде. «О практическом применении явления микробного антагонизма». Слово есть, значит, есть и явление, и значит, я не сумасшедший.

Дальше пошли авторитеты. Пастер в свое время наблюдал, как одни микробы убивают других, не давая тем расти. Мечников с его идеей борьбы микробов между собой. Полотебнов описывал целебные свойства плесени (правда, его мало кто знает). Так что не я это выдумал, господа, читайте классиков. Я лишь взял известное и приложил к делу.

А препарат описал так сухо, что скучнее не бывает. «Культуральная жидкость плесневого гриба рода Penicillium, выращенная на питательной среде. Применялась местно, для промывания брюшной полости при разлитом перитоните и для орошения гнойных ран. Результат: подавление гноеродной флоры и очистка раны».

Теперь доказательства. Одних слов профессору мало. Не поверит! Знаю я этих профессоров! Я сам в прошлой жизни был профессор… Ладно, ближе к теме. Нужны картинки, против которых не попрешь.

Первым делом кривые температуры. В полевых сводках их почти не чертят, лень и не до того. А я начертил! По дням, по утрам и вечерам, зубчатая линия жара. И на ней ясно видно, как после кризиса и вливания воды линия обламывается вниз и ползет к норме. Не рассказ, а картинка. Ткни пальцем и смотри. Все очень просто.

Потом чертежи шва. Я взял линейку и циркуль и сделал не рисунок, а схему. Сосуд в разрезе, как входит игла, под каким наклоном, как ложится стежок, где садится узел. Тут все понятно и слепому.

К утру листов набралась порядочная стопа. Я разложил все по порядку, пронумеровал. И встал вопрос, чем это скрепить. Скрепок нет, откуда им тут взяться. Клея приличного тоже.

Ну, чем богаты.

Я взял толстую хирургическую шелковую нить, вдел в цыганскую иглу и сшил всю пачку по левому краю, прокалывая листы насквозь, стежок к стежку, а в конце затянул хирургическим узлом. Маленькая шутка, но мне понравилось.

Осталось письмо.

«Господин статский советник. Исполняя Ваше требование, направляю описание примененных мною методик. Прилагаю двадцать две истории болезни с подписями фельдшеров в качестве доказательной базы. Честь имею. Дмитриев».

Двадцать две истории Кузьма Лукич переписал набело своей рукой, и под каждой стояла его подпись и подпись второго фельдшера. Живые свидетели, не выдумка. Пусть спрашивают с них, если что.

Всю пачку я вложил в казенную папку, завязал тесемки. Растопил над лампой палочку сургуча, капнул на узел и придавил батальонной печатью. Толсто, тяжело, солидно. Отдал нарочному казаку, велел доставить на почтовую станцию и сдать под расписку. Казак взял папку, сунул за пазуху и уехал.