Петербургский врач 6 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 13

Я держал револьвер на ладони, и они смотрели на него так, будто впервые увидели. А ведь у половины отряда такие на боку висят.

— Заткнуть, — хмыкнул Стрижак. — Как это ты его заткнёшь, чтоб он ещё и стрелял?

— Не заткнуть наглухо. Приделать к стволу трубку. Внутри трубки перегородки, одна за другой, с промежутками. Газ, он ведь чего громкий? Оттого, что вылетает разом, весь, в один миг. А если пустить его через несколько камор, чтоб он растекался, тёрся, терял силу, то и звука не станет. Не сразу вылетит, а понемногу, глухо. Как из бутылки не хлопнешь, если горлышко тряпкой заткнуть, а помаленьку выпустишь.

Воздвиженский уже кивал. До него дошло раньше всех.

— Расширительная камора, — сказал он. — Как в паровозном глушителе, только наоборот, для звука. Понятно. А из чего вы её делать думаете, Вадим Александрович? Тут точность нужна.

— Точность там не бог весть какая, — сказал я. — Труба нужна. Латунная гильза от скорострельной пушки в самый раз, от тридцатисемимиллиметровой. Не найдётся гильзы, сгодится и обрезок стальной трубы, лишь бы по калибру подошёл да стенка потолще. Внутрь трубы шайбы, стальные или латунные, с дырой посерёдке, чтоб пуля прошла. А между шайбами прокладки, глухие, без дыры. Вот через эти прокладки пуля сама себе дорогу и пробьёт при выстреле, а газ они удержат.

— Глухие прокладки? — Лихарёв нахмурился. — Пуля через них пройдёт, а газ нет? Как так?

— А так, что пуля твёрдая и летит быстро, ей резина нипочём, проткнёт и дальше пойдёт. А резина за ней сомкнётся, дыру затянет, и газ отсечёт. На один выстрел, на второй хватит. Материал только нужен верный. Резина толстая, вулканизированная. У меня жгуты есть, прокладки от стерилизатора. Кожа подошвенная, войлок от валенка. Войлок пропитать солидолом погуще, чтоб плотнее сидел. Нарубить из этого добра кружков по трубе, переложить с шайбами, стянуть, и готово.

Я говорил, а сам уже видел эту штуку целиком, всю сборку, будто держал её в руках. Дело нехитрое, любой слесарь соберёт за полдня. Крепить только придётся с умом. Резьбу на стволе нагана в поле не нарежешь, значит, хомут. Цанга. Насадить на мушку и на ствол, затянуть винтом, чтоб держало плотно и с оси не сбивало.

— Одна беда, — добавил я. — Недолговечная штука. Резину с кожей пуля рвёт. Выстрелов на семь хватит, на один барабан. Ну, на два, если повезёт. А дальше дыры разлохматятся и звук полезет наружу. Первый выстрел будет как хлопок в ладоши, тихий, шагов на десять слыхать, не дальше. Будто ветка сухая переломилась. А седьмой уже почти как обычный бахнет. Но нам семь тихих и не надо. Нам бы два-три, часового снять да офицера. А там уж всё равно, пускай гремит.

Стало тихо. Стрижак смотрел на наган в моей руке, и в глазах у него горели сильнее прежнего.

— Так это что же, — проговорил он. — Подошёл, хлопнул тихонько, и всё? И никто не слышал?

— В десяти шагах, может, и услышат. Дальше нет.

— Вот это дело. — Он повернулся к Лихарёву. — Слыхал, Антон Власьевич? Вот с этой штукой можно и без крику.

Лихарёв взял у меня наган, повертел, посмотрел на щель между барабаном и стволом, будто хотел сам убедиться. Потом вернул Зубелину.

— Занятно, — сказал он. — Очень даже занятно. Только сейчас ночь, а не мастерская. И спать пора. С утра и займётесь, доктор, вы да Аркадий Игнатьевич, у вас руки на такое подходящие. А сейчас всем спать. — Он оглядел нас. — И вот ещё что. Не думаю, что японцы нам этот корабль так спустят. Обидели мы их крепко, канонерку на дно, дело для них позорное. Захотят отыграться, и я бы на их месте нынче же ночью и полез, пока мы празднуем да ушами хлопаем. Так что спать, а ухо держать востро. Караулы удвоить. Быть готовыми ко всему.

Все стали подниматься, разбирать шинели. Лихарёв придержал меня за локоть.

— А вам, доктор, особая просьба. Вернее, приказ. — Он смотрел на меня без улыбки, хотя говорил вроде как в шутку. — Если ночью полезут и завяжется драка, вы из своей норы не высовывайтесь. Стрелков у меня хватает, каждый казак с винтовкой родился. А вот залатать раненого да выдумать какую-нибудь хитрую штуку вроде вашей мины или этого глушителя, таких у меня нет. Так что не обессудьте. Увижу, что вы со своим иностранным самопалом в атаку побежали, велю запереть в землянке и часового приставлю. Двух. Даже трех.

— Шутите… — сказал я.

— Наполовину. — Он не улыбнулся. — Вторая половина серьёзная. Беречь себя будете?

— Буду, — сказал я. — В драку не полезу. Обещаю. Моё дело потом, когда стрелять закончат.

— Вот и отлично.

Я вышел из штабной землянки в темноту. Небо расчистилось, повытянуло облака. Стояли крупные холодные звёзды. С залива тянуло сыростью и тиной. Отлив ушёл далеко, обнажил отмель, и оттуда несло гнилью, как всегда в этот час. Я дошёл до своей землянки, откинул полог и залез внутрь.

Тесно, но тепло. Печурка, топчан, ящики с медикаментами вдоль стены, стол из снарядной укупорки. Я разделся не до конца, скинул только сапоги, лёг поверх шинели. Кольт вынул из кобуры и положил рядом, под руку, на ящик. Смит-вессон рядом, мало ли что. Ситуации бывают такими, что перезаряжать некогда и надо хватать второй ствол. Сейчас поспать бы, но не спалось. В голове крутилась эта трубка с прокладками, я мысленно собирал её и разбирал, прикидывал, чем стянуть, где взять шайбы. Так, за этой возней, и задремал.

Проснулся от выстрела.

Один, потом сразу россыпь. Винтовки, часто, беспорядочно, и следом крик. Я сел на топчане в темноте. Сон слетел мигом. Началось. Лихарёв как в воду глядел.

Стрельба густела. Ударил залп, другой, где-то далеко влево бахнула наша трёхдюймовка, коротко, зло. По крыше простучало, будто кто горсть камней бросил. Пули шли поверху, срезали камыш. Я нашарил кольт, взвёл и сел, привалившись спиной к земляной стене, у самого входа. Полог откинул на палец, чтоб видеть. Небо то и дело озарялось вспышками, красноватыми, короткими.

Сидеть в норе, когда снаружи бьются, дело плохое. Руки чешутся выйти, помочь своим, а нельзя. Обещал ведь. И приказ был. Умом я понимал, что Лихарёв прав, толку от еще одного человека в перестрелке немного, только пулю поймаю сдуру. А зашивать потом кто будет. Но сидеть всё равно тяжко. Я сжимал рукоять кольта и слушал, как оно там, снаружи, пытаясь разобрать по звуку, что там происходит.

Кто-то пробежал мимо землянки, тяжело, по грязи, шлёпая. Крикнули по-русски, зло, матерно. Значит, свои. Не пробились японцы. Стрельба шла и дальше, по направлению к воде. Японцы, видать, лезли оттуда, из камыша. Но мы были готовы и встретили незваных гостей как надо.

Всё это тянулось долго, хотя, наверное, не больше двадцати минут. Потом стрельба стала реже, вразнобой, потом смолкла совсем, только одиночные хлопки где-то у воды, добивали, должно быть, отставших. И тишина. Тишина после боя, в которой ухо ещё звенит и ждёт нового выстрела.

Я досидел ещё немного для верности. Потом обулся, сунул кольт в кобуру и вылез.

Снаружи метались фонари. Еще тянуло пороховой гарью, резко и кисло. Кто-то кричал. Меня позвали почти сразу.

— Ваше благородие! Доктор! Раненые! Кузьма Лукич, скорей!

Отбились, стало быть. А раненые всегда есть. Без них, к сожалению, после боя редко бывает.

В операционной землянке уже горела карбидная лампа, белым, ярким, и Кузьма Лукич, засучив рукава, раскладывал на застеленном чистой простынёй ящике инструменты. Повезло мне с фельдшером, можно сказать прямо.

— Двое тяжёлых, Вадим Александрович, — сказал он — И по мелочи царапаных есть. Тех потом. Первого несут.

Первого внесли на шинели, четверо. Молодой казак, лет двадцати, серый весь, губы закушены. Пуля в бедре, высоко. Штаны напитались тёмным, но не хлестало, значит, крупную не задело, а то бы уже вытекло всё. Я разрезал штанину, посмотрел. Входное с наружной стороны, аккуратное, чёрное. Выхода нет. Сидит внутри, в мясе, где-то у самой кости.

— Хлороформ, — сказал я. — Кузьма Лукич, маску. Считай, держи пульс.