Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 42

Я поблагодарил его и не стал переспрашивать.

Спрашивать было бесполезно, а гадать по дороге я разучился ещё под Пултуском.

Я сидел в санях, глядел на знакомые улицы, на фонари, на лавки и ловил себя на странном чувстве. Город не переменился нисколько. Те же вывески. Те же извозчики. У Полицейского моста стояла та же торговка с калачами, у которой я покупал их прошлой зимой.

Всё это стояло на месте и понятия не имело ни про Пултуск, ни про мост, ни про сорок три человека, которых я оставил в костёле.

Сани свернули к Литейной.

И вот тут, за полсотни шагов до бутурлинского крыльца, я увидел то, от чего у меня перехватило дыхание.

У крыльца горели фонари, ворота были распахнуты настежь. Во дворе стояли чужие сани, запряжённые тройкой, забрызганные грязью до верха, и по этой грязи я понял, что пришли они издалека.

А на крыльце, в распахнутой шубе, на январском морозе стоял и глядел на меня человек.

Сухой, широкий в кости, седой сплошь, стриженный коротко, по-старому.

Мой отец.

Алексей Петрович Салтыков, которому надлежало в эту минуту находиться в Москве, за семьсот вёрст отсюда, стоял на крыльце чужого дома и глядел на мои подъезжающие сани.

Я не успел даже придумать, что скажу. Ведь отец совсем недавно был здесь. Почему он опять приехал из Москвы в Петербург?

А позади меня, во вторых санях, везли Павла.

Событие выходило небывалое. Впервые отец и все трое его сыновей оказывались в одном городе.

И я не имел ни малейшего понятия, зачем.

Глава 16

Сани остановились, и я слез сам, не дожидаясь, пока их подведут к крыльцу.

Отец спустился навстречу.

Он не побежал, не раскрыл объятий и вообще не сделал ничего из того, что делают в такие минуты люди. Он сошёл по трём ступеням ровным шагом, остановился в двух аршинах и оглядел меня с головы до ног, неторопливо.

Я стоял и давал себя разглядывать.

На мне был тулуп поверх сюртука, оба в такой грязи, что первоначального цвета уже не разберёшь. Сапоги, не снимавшиеся четвёртые сутки. Лицо, которого я сам не видел в зеркале с Риги, и борода, которую я не брил неделю.

— Похудел, — сказал отец.

— Есть немного, батюшка.

— И постарел.

— Это, полагаю, к лучшему. Мне прежде не верили из-за молодости.

Он помолчал, глядя на меня.

— Живой, — сказал он наконец. Ровным спокойным голосом.

И протянул руку.

Я её пожал, и рука у него была сухая, твёрдая и холодная, потому что стоял он на этом крыльце, надо думать, давно.

— Батюшка, вы-то здесь откуда? — спросил я. — Вам же в Москве быть надлежит.

— Письмо пришло, — коротко сказал отец. — Что оба вы едете в Петербург, и ты, и Павел. А третий тут и так, Андрей-то наш. — Он повёл плечом, и выходило, что этим всё объяснено. — Я, Михайло, троих сыновей разом почти и не видывал. Выходило то один в отъезде, то другой. Дай, думаю, погляжу, покуда живой.

Сказано это было ровно, буднично, и оттого у меня перехватило горло сильнее, чем от объятий.

А в это время в ворота въезжали вторые сани.

Я обернулся, и отец обернулся вместе со мной.

Павла везли у меня на соломе, укрытого тулупом по грудь, и нога его в белом камне торчала наружу, привязанная к доске, потому что иначе её было не уложить. Он был бледен после дороги, зарос и глядел вверх, в чёрное небо.

Отец шагнул к саням.

Я видел со стороны, как это происходило, и запомнил, кажется, до последней мелочи.

Старик подошёл. Постоял. Павел повернул голову и увидел его, и лицо у него сделалось такое, какого я у моего брата не видел ни разу, ни у костра, ни под Пултуском.

Они много лет не говорили друг с другом всерьёз, я это знал от Павла. Отец никогда не попрекал сына гарнизоном вслух. Зато сын все эти годы слышал в его молчании укор. Вот теперь они глядели друг на друга, и говорить надо было сразу и много, а мороз стоял двадцатиградусный, и вокруг топтались восемь человек с носилками.

Отец наклонился и положил ладонь Павлу на лоб.

Просто положил, как кладут ребёнку, проверяя жар. Подержал секунды три. И снял.

— Холодный, — сказал он. — Жара нет.

— Нету, батюшка, — хрипло ответил Павел. — Михайло говорит, уже и не будет.

— Стало быть, хорошо.

И всё. Больше ни один из них не сказал ни слова.

Меня это тронуло сильнее, чем хотелось признать. Только растрогаться было некогда — я немедленно воспользовался моментом, чтобы заорать на носильщиков.

— Куда под колено берёшь! Под бедро и под спину, я же показывал! Двое с той стороны! Доску не крути, она с ногой связана!

Павла внесли в дом, в нижнюю комнату, где было теплее, и я устроил его сам: доверить Павла кому-то ещё я не мог.

Барон уже вовсю гремел в передней, Дарья Гавриловна распоряжалась перинами, служанка Матрёна несла мне что-то горячее, где-то наверху топотали мальчишки, которых не пускали вниз.

А я, устроив брата и проверив повязку, вернулся на крыльцо и сказал отцу то, чего мне говорить не хотелось. Сейчас бы и с отцом, и с Бутурлиными побыть, но работа не ждёт.

— Батюшка. Мне надо ехать.

Он поднял бровь.

— Нынче?

— Нынче. У меня раненые сданы по спискам, а размещены не все. Тяжёлых развезли, а с прочими надо разобраться самому, иначе их раскидают куда попало и половина работы пропадёт. И меня, кроме того, дважды спрашивали в ведомстве.

Отец поглядел на меня, и что-то в его лице переменилось.

— Езжай, — сказал он. — Завтра поговорим.

И прибавил, когда я уже садился в сани:

— Ты, Михайло, вот что. Ты поешь сперва. От голодного лекаря проку нет.

Развозил я своих два дня и разделил их натрое.

Тяжёлых и увечных отправил в военный госпиталь. Это их место по всем положениям, там есть места для долгого лечения и там же увечных освидетельствуют для отставки. Сдал я их по листу, лично, и оставил старшему лекарю памятку по гипсовым повязкам, потому что двенадцать человек ехали в камне и снимать его предстояло не мне.

Петербургских, которым нужна была долгая поправка, в Мариинскую.

Остальных — ходячих, выздоравливающих и тех, кого я вёз ещё от Пултуска, — на двор за Рогаткой, где есть места, известь и мой собственный порядок.

В Мариинской меня встретили так, что я чуть не сбежал.

Первым в коридоре попался старик Кологривов.

— Явился! — заорал Ефрем Данилыч на весь этаж, бросив сиделку на полуслове. — Живой! Карл Фёдорович, идите сюда, он живой! А нам писали, что вас там чуть ли не закололи!

— Кто писал?

— Да что ж вы думаете, у нас там знакомых нет? Все писали! — Он подошёл вплотную и вдруг ухватил меня за обе руки. — Ну-ка. Ну-ка, сударь, покажите.

— Что показать?

— Руки. Целы?

Я показал ему руки. Он осмотрел их со всех сторон, как осматривает лекарь, остался доволен и только после этого сообразил поздороваться.

Мейер прибежал ко мне через минуту, с очками на лбу, и первым делом полез обниматься, а вторым спрашивать про камень.

— Голубчик, у нас за зиму сорок одна повязка! Сорок одна! Кологривов кладёт сам, я кладу сам, Плетнёв кладёт, и знаете, что я вам скажу? Ни одной кривой руки. Ни одной! — Он поднял палец. — А ещё к нам ездили из Обуховской смотреть.

— И что Обуховская?

— Взяли скатки и уехали довольные.

Плетнёв доложил мне про барона Бутурлина по всей форме, как докладывают старшему. Слушал сердце всякий вечер, капли по мере, соль по щепоти, лист ведён, за зиму два раза прибавлял и один раз убавлял, и вот его листы.

Записи я просмотрел и вернул ему с одним словом.

— Хорошо.

Плетнёв покраснел так, что я заподозрил у него гипертонический криз.

А Робек принял меня у себя и слушал доклад сорок минут, не перебив ни разу.

Я рассказал всё. Про Вильну, Пултуск, обоз и четыре госпитальных пункта, из которых только один оказался настоящим. Про Красовского сказал сухо, про Вышеславцева не сказал вовсе.