Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 37

— Кто ведёт?

— Вы.

Я молчал. Виллие доверял мне очень серьёзную задачу. И отвечать тут не следовало — я ждал, когда он сам пояснит, почему он принял такое решение.

Вести зимой несколько сотен раненых через отступающую армию…

Выполнимо. Но трудно.

— Объясню, отчего вы. — Виллие начал загибать пальцы, и я узнал свою же манеру. — Первое. Обоз с ранеными губит не мороз, а беспорядок. Кого класть первым, кого не везти вовсе, где менять повязки, где греться, сколько стоять, кого снимать по дороге. Это счёт, а счёт у нас с вами умеют двое, и второй нужен мне здесь. Второе. По дороге вы пойдёте через этапные пункты, госпитали и склады. Вы их увидите, вы их измерите, и то, что вы привезёте мне в бумаге, я не получу ни от кого другого. Третье. — Он поглядел на меня. — Вам надобно в Петербург по делу, о котором я скажу после.

— Яков Васильевич, вы, полагаю, знаете, что я не откажусь. Если таков приказ — я его выполню. Но должен уведомить вас, что здесь ещё и мой брат с раздробленным бедром.

— Возьмёте с собой. Он, я полагаю, поедет в первой подводе и станет мешать вам советами всю дорогу. — Виллие чуть двинул углом рта. — Дальше. При армии ваш лазарет останется в любом случае. На новой стоянке им должен кто-то заведовать.

Тут я ответил сразу, потому что думал об этом со вчерашней ночи.

— Никитина. Без сомнения, Никитина.

— А он потянет? На ваш возраст я глаза закрываю, потому что вы мне доказали свою пригодность. Но Никитин лекарем служит совсем недавно.

— Он лекарь, который вчера принял в третьей двери сорок человек один и не потерял ни одного, кого можно было не потерять, — сказал я. — И при нём остаётся дерптский студент, который за три месяца научился тому, чего иные за три года не осваивают. И рябой фельдшер, который разбирает у ворот вернее меня. Я не одного человека оставляю, Яков Васильевич. Я оставляю порядок, который стоит сам. Я же его и построил.

Виллие помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ставлю Никитина. Бумагу напишу нынче.

И вот тут он сказал то, чего я от него не ждал.

— Теперь послушайте, Салтыков, и запомните, потому что я такого не говорю дважды. — Он сложил руки на столе. — Когда я начал за вами следить, мне все говорили одно и то же. Молод. Двадцать пять лет, за спиной никакого опыта. Мне советовали взять человека солидного, с именем, лет сорока.

— И что же вы?

— А я гляжу не на года. Года есть у всякого, кто дожил. — Виллие постучал пальцем по столу. — Я гляжу на дело. И за этот год вы сделали три вещи, каких не сделал ни один солидный человек сорока лет. Вы завели счёт, по которому видно правду. Вы поставили лазарет там, где по положению его быть не должно, и оттого вчера триста человек живы. И вы стояли у этого забора с моими ранеными за спиной, хотя вам никто не приказывал стоять.

— Таков мой долг, Яков Васильевич. Я не мог поступить иначе.

Ответил я уклончиво, но это была чистая правда. С моими знаниями поступить иначе было бы преступлением.

Виллие поднялся и добавил:

— Я вас проверял всё это время, и вчера проверка кончилась. Отныне всё, что вы затеваете, я поддерживаю своим именем и своей властью, покуда она у меня есть. Довольно вам просить. Начинайте требовать.

Я тоже поднялся, потому что сидеть при таких словах было нельзя.

— Благодарю вас, Яков Васильевич.

— Рано. — Виллие взялся за шляпу. — Теперь о деле, ради которого вы едете в Петербург. Оно вам не понравится, потому что оно большое.

— Я слушаю, господин Виллие, — кивнул я. — Скажите, что от меня требуется. И я послужу во благо отечества.

Виллие помолчал, затем продолжил:

— Вчерашний день показал мне то, чего я не понимал двадцать лет. Всё, что спасло этих людей, не значится ни в одном штате. Носильщики не значатся. Передовой лазарет не значится. Известь не значится. Выученный фельдшер, умеющий разбирать у ворот, не значится вовсе, такого в предписании нет. Мы вчера победили смерть тем, чего по бумагам не существует.

Я понял, отчего он злится. Фельдшеры в армии есть давно. Только один умеет подать лекарю инструмент, а другой — сам разобрать раненого у ворот, и на бумаге между ними никакой разницы.

А выученный фельдшер способен на большее.

— Я вас понял. Нужно, чтобы всё, созданное мной, существовало на бумагах.

— Надо, чтобы существовало. — Виллие поглядел мне в лицо. — И этого я отсюда не сделаю. Отсюда я могу писать рапорты, которые лягут под сукно в трёх департаментах. А в Петербурге вас читает государыня, вас знает Мариинская, у вас свой двор и своё имя. Стало быть, делать это вам.

Я вышел от него на крыльцо и постоял в темноте, разбирая, что мне сказали.

Разобрал я это на три пункта, и пункты эти после записал в тетрадь, чтобы не расплылись.

Первое. Люди. Выученных рук в армии нет и взять их мне негде, а те, что есть, выучены случайно и мною лично. Стало быть, нужна школа. Не академия для лекарей, такая есть, а именно школа для фельдшеров, сиделок и носильщиков, где за полгода из мужика делают человека, умеющего наложить жгут, разобрать раненого у ворот и не занести гниль. Сотнями. Каждый год.

Второе. Бумага. Всё, что у меня работает, надо вписать в положения и штаты. Носильщики при роте. Передовой лазарет при корпусе. Известь в табель припаса. Покуда этого нет на бумаге, всякий следующий лекарь станет драться за это заново и всякий раз проигрывать.

Третье. Припас. Известь, гипс, инструмент и корпия должны приходить в армию добрыми, а приходят они, как я теперь знаю, через людей Вышеславцева. Двор за Рогаткой умеет делать это дёшево и честно. Значит, надо влезть в казённую поставку самому.

Я оглядел эти три пункта и понял, что третий есть объявление войны человеку, которого я в глаза не видел.

А ещё я понял, что первые два пункта мертвы, покуда не исполнен третий. Можно выучить хоть тысячу фельдшеров и вписать в штат хоть носильщиков, хоть ангелов небесных, но ежели в бочке вместо коры труха, умирать будут всё равно.

В мир, о котором в армии говорили всю осень, я не верил вовсе.

Я знал то, чего тут не знал никто. Что до настоящего мира ещё полгода тяжёлой войны и что после него будет короткая передышка, а потом всё начнётся снова и будет вдесятеро хуже.

Стало быть, времени у меня мало. Школу надо ставить теперь, покуда живо то, что случилось вчера, и покуда Виллие при власти.

Отходили мы днём пятнадцатого, и этот день дался мне тяжелее самого сражения.

Триста девять человек надо снять с места, уложить и вывезти, а подвод было до смешного мало.

Считал я так. Ходячих сорок один, эти пойдут сами, при них двое служителей. Сидячих около полутора сотен, этих по шесть на подводу, тесно, зато тепло. Лежачих сто с лишним, и вот с ними начиналась арифметика, от которой любому лекарю захочется выть. Лежачих кладут по двое на подводу, не больше, иначе не доедет.

Подвод у меня было сорок четыре, считая свои, приданые и отбитые у обозных нахальством.

Не хватало одиннадцати.

Я добыл их за два часа — там, где никто не искал. У отходящих полков брошено было столько повозок, что хватило бы на второй обоз. У одних пала лошадь, у других треснула ось, третьи бросили сами, спеша. Я послал возчиков, и они свезли восемь штук, и мы чинили их прямо во дворе, а лошадей я выпросил у того самого артиллерийского поручика, которого пропустил первым по мосту.

Он меня узнал.

— А, мостовой лекарь! — заорал он, увидев меня. — Берите, берите. Мне вчера шесть орудий пришли вовремя, я вам по гроб жизни должен.

К полудню город пустел на глазах.

Полки шли через мост в порядке, и порядок этот был мрачный. По улицам мимо меня тянулись обозы, а у костёла складывали то, чего не могли увезти.

А в костёле лежали раненые.

Снёс их туда знакомый мне полковой лекарь. Было их человек шестьдесят, и оставляли их по всем правилам, в тепле, при двух служителях, с водой и с бумагой к неприятелю.