Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 34

Внизу, уже своей рукой, Виллие приписал четыре слова.

«Берите всё. Будет много».

Я перечёл их дважды и понял, что эти четыре слова весят больше всей остальной бумаги.

— Алексей! Буди всех. Снимаемся нынче же.

Никитин не спросил, куда и зачем. Он спросил другое.

— За сколько, Михайло Алексеевич?

— За три часа.

Он поглядел на ригу, где лежало сорок человек, на две печи, на котлы, на разложенный инструмент, потом на меня.

— Тогда я начинаю с тяжёлых, — сказал он и пошёл.

Три часа эти я запомню. Мокрый снег, темнота, фонари, ругань, скрип. Тридцать двух человек на подводы, каждого закрепить и каждому проверить повязку, потому что тряска рвёт то, что зашито. Восьмерых тяжёлых я оставил в риге с двумя служителями и с наказом, и это было самое паршивое решение той ночи.

Котлы велел в фуру, бочонки с известью перевязать вдвое, ящики Шамшева на солому, скатки в сухое, иначе схватятся ещё в дороге.

Рябой фельдшер, укладывая корпию, ворчал, что этак мы к утру не управимся. Управились за два с половиной часа.

Павел пришёл, когда уже запрягали.

И по лицу его я понял, что и его полк подняли той же ночью и что на двоих у нас было минут пятнадцать.

— Нас туда же, — сказал он. — К Пултуску. Выступаем через час.

— Знаю уже.

Мы постояли молча. Вокруг таскали, кричали, скрипели колёса.

— Ты вот что, — сказал наконец Павел. — Ежели меня привезут, ты меня не жалей. Понял? Гляди, как на всех глядишь, и решай, как на всех решаешь.

— Павел…

— Я серьёзно говорю. — Он поглядел мне в лицо. — Я тебя вчера видел в деле. Ты человека на три группы разбираешь и глазом не моргнёшь. Вот и меня так же. Я не хочу, чтобы через меня кто-то помер.

— Не помрёт, — сказал я. — Сам не привозись, вот и всё решение.

Он засмеялся, хлопнул меня по плечу и ушёл в темноту.

Марш к Пултуску занял двое суток, и за эти двое суток я впервые увидел армию целиком.

До сих пор я видел её кусками, полком на квартирах, ротой на дороге, партией рекрутов, госпиталем.

А теперь она шла мимо меня вся разом.

Колонны шли мимо меня по обочинам, потому что дорога превратилась в чёрное месиво по ступицу. Пехота месила его молча, и над колоннами стоял пар. Артиллерия вязла постоянно, на орудие наваливалось человек по сорок, и через полверсты всё начиналось снова.

Сорок тысяч человек, идущих в одну сторону по болоту.

Я сидел на облучке, глядел на это и считал, потому что иначе не умею.

Двести орудий, при всяком ездовые и прислуга. Тысячи лошадей, которые падут. И десятки тысяч пехоты, что вторые сутки идут мокрыми и ночуют на земле, а завтра станут драться у меня на глазах.

А потом всех этих людей понесут ко мне.

В штабах, судя по всему, творилось то же, что и на дороге.

На ночёвке я слышал, как ругались два штабных офицера, и из ругани этой понял больше, чем из всех бумаг. Главнокомандующий разделил армию на три части и разослал корпуса, потом переменил решение, потом велел спешить к Пултуску ночью, потом, сказывали, вовсе уехал, оставив командование на генералов.

— Как же так? — спросил Никитин, слышавший то же самое. — Кто ж тогда командует?

— Тот, кто ближе к делу, — сказал я. — И, стало быть, завтра всё будет решать не бумага, а тот, кто на месте.

Сказал я это про генералов.

Пултуск встретил нас городком на правом берегу Нарева, с костёлом, ратушей и старым замком на холме.

И с одной переправой.

Я понял это в первые же полчаса, и понимание это определило всё, что было дальше.

Корпус занимал позицию на правом берегу, впереди города, а позади города текла река. Через неё шёл мост, и мост этот был единственной моей дорогой в тыл. По нему пойдут раненые, по нему повезут припас, по нему, ежели дело обернётся худо, пойдёт армия.

Дом я взял в сотне шагов от моста. Каменный, двухэтажный, при нём сарай и колодец во дворе. Хозяин, пожилой пан с испуганным лицом, начал было объяснять мне по-польски, что у него семья, и я сказал ему единственное, что мог.

— Завтра сюда привезут раненых. Много. Забирайте семью и уезжайте нынче, пан. К вечеру тут будет нехорошо.

Он оглядел мои ящики, подводы и бочонки, которые уже таскали во двор, и всё понял, не дожидаясь перевода.

К ночи дом перестал быть домом.

И я почти ничего не приказывал: люди уже знали, что делать.

Рябой фельдшер, не спрашивая, обошёл первый этаж и мелом обозначил три двери — причём лучше, чем сделал бы я сам. Первую в дальней комнате, потому что там тише, вторую в большой зале, третью у самого входа, чтобы тяжёлых не таскать через весь дом. Никитин ставил котлы и гонял служителей с водой. Юлиус раскладывал скатки, корпию и инструмент, бормоча по-немецки, и раскладывал так, как я показывал ему в Дерпте.

К полуночи всё было готово. Кипяток, известь в двух вёдрах, стол у окна, фонари и лист у входа.

Виллие приехал в первом часу ночи.

Он обошёл мой дом молча, заглянул во все три двери, потрогал воду в вёдрах и задал три вопроса.

— Сколько примете?

— Двести за сутки. Больше не обещаю, людей мало.

— Куда денете тех, кого не сможете отправить?

— Наверх, во второй этаж и в сарай. Сарай с печью, я протопил.

— Мост.

Это был не вопрос. Это было то, ради чего он приехал.

— Мост меня и тревожит, Яков Васильевич, — сказал я. — Дорога к нему одна. Завтра по ней пойдут мои подводы с ранеными. И по ней же, ежели что, пойдут все остальные.

Виллие кивнул.

— Я утром буду на правом крыле, при Барклае. Со мной два лекаря и фура. — Он натягивал перчатки. — А вы остаётесь здесь. И запомните, Салтыков, одну вещь, потому что повторять будет некогда. Всё, что случится на этом берегу от моста до вашего дома, станет вашим делом. Не оттого, что я вам это поручаю. Оттого, что ближе вас никого не будет.

Он уехал, а я вышел во двор и постоял, глядя на мост.

По мосту тянулись подводы с провиантом, и стояла кругом та особая суета, какая бывает перед делом. Часовой у въезда грелся, притопывая. Со стороны позиции доносились голоса, стук топоров и конское ржание.

Снег с дождём шёл всю ночь.

Я оглядел дорогу, которая от моста поднималась к городу, и прикинул, сколько по ней пройдёт народу и в какую сторону.

А потом пошёл спать, ибо лекарь, не выспавшийся перед делом, есть первый враг своих больных.

Спал я четыре часа.

Началось в десятом часу утра.

Сперва ударила артиллерия, и по звуку я понял, что её много и что бьёт она издалека. Потом звук стал шире, раскатистее, и к нему прибавился треск, в котором отдельных выстрелов уже не различить.

Первую подводу привезли через сорок минут.

К полудню я перестал понимать, сколько их было.

Система работала. Как выяснилось, именно так, как должна была. Рябой разбирал у входа, и голос у него садился, а рука не дрожала. Юлиус вязал и перевязывал, крича по-русски то, что выучил. Никитин работал в третьей двери за своим столом, и я за первые четыре часа подошёл к нему дважды, и оба раза убедился, что подходить незачем.

Я резал, вязал, вправлял и укладывал кость, и время от времени поднимал голову и видел одно и то же. Двор, полный подвод, людей на соломе, пар над ними и грязь, втоптанную в пол.

Эфир я держал под ключом и выдавал сам, по счёту, потому что его было вдвое меньше, чем должно.

А к двум часам звук переменился.

Он стал ближе.

Я услышал это краем сознания, не отрываясь от бедра, которое зашивал, и вернулся бы к этой мысли позже, когда бы в дверях не появился рябой.

— Ваше благородие. Мост.

Я вышел, вытирая руки, и с крыльца увидел то, чего боялся со вчерашнего вечера.

Мост стоял.

На нём, в два ряда, встали подводы. С одной стороны на мост лезли мои раненые и обозные, уходящие в тыл. С другой стороны на мост лезла артиллерийская запряжка и за нею пехотная колонна, идущая из тыла к делу, на подкрепление правому крылу.