Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 51

— А мне теперь Прошка двугривенный должен! — заявил Никифор. — Я с ним ещё в Мемеле поспорил, что тебя в чине повысят, а он говорил, что опять выпорют!

Я рассмеялся, но мысленно зарубку себе поставил. Недоброжелателей у меня тоже хватает, и кое-кому столь быстрый взлёт может показаться нечестным. Так что палки в колёса будут совать со всем усердием обиженных и оскорблённых.

Трифон вместо поздравления хлопнул меня по плечу, широко улыбаясь, и мне стоило огромных усилий просто удержать равновесие. Григорий прищурился, улыбнулся и кивнул, мол, не зазнавайся. Кирилл вслух посчитал капральскую прибавку к жалованию, количество новых обязанностей и покачал головой, мол, никакого прибытка, одна морока.

Иваныч подошёл последним. Пригладил усы, пряча в них усмешку.

— Что же вы, господин капрал, галуны-то не пришили себе ещё? Нарушаете форму одежды? — ехидно поинтересовался он.

— Нарушаю, господин капрал, нету галунов, — признался я.

— Ну ничего, купишь, — ухмыльнулся он.

А я уже раскатал губу, что он отдаст мне из своих запасов. Или что его произвели в сержанты и он отдаст мне свои старые, как это практиковалось у нас на срочке, когда тряпочные погоны переходили по наследству от одного к другому.

— Богато живём, два капрала в одной артели, — усаживаясь к костру, произнёс Иваныч. — Ровня, выходит…

— Да какая ровня, Тимофей Иваныч, — честно сказал я. — Ты же капралом был, когда я ещё пелёнки пачкал.

— По чину ровня, а опыт наживёшь, — махнул он рукой. — Галуны с умом носи, с честью. Да смотри нос не задирай, хотя… Ты и сам знаешь, Василий Петрович.

Петрович… Опять это отчество, будь оно неладно. У костров уже опять шептались. Кое-что даже удалось подслушать ненароком, когда я проходил мимо чужого костра ночью.

— … поротый же он! А таких и благодарностью-то обходят, а тут в капралы, р-раз, и на тебе! Неспроста, понял? — жарко шептал чей-то голос в темноте. — Соображать надо. Петрович же он, не Путятич. Про Румянцева, вон, не зря тоже болтают, чьих он кровей, и государыня ему благоволит, а как брату единокровному не благоволить? Порода-то издали видна будет, сразу…

Я прошёл мимо, не сбавляя шага и не поворачивая головы. Слух, притихший было после Мемеля, теперь снова пополз, с новой силой, понятно почему. Новый чин, и даже не ефрейторский, а сразу капральский — это тебе не фунт изюму. Всё сходилось к одному, и стройную теорию, родившуюся из солдатских слухов, не разрушить уже было ничем. Я и не пытался, буду опровергать — будет только хуже. Так что я игнорировал сплетни, не забывая, впрочем, и о том, что Тайная канцелярия тоже может заинтересоваться этим слухом. Всерьёз. И спрашивать там будут на дыбе, и никакие галуны не спасут.

Эту ночь я тоже лежал без сна. Лежал и думал, тиская в кулаке ладанку с запрятанными там бумагами. Девяностый псалом, написанный по слогам, и кое-что гораздо более опасное. Выписки с доказательствами казнокрадства в роте. Пускать эти выписки в ход… Нет, рано, совершенно точно рано, толку не будет. Пусть даже я уже не бесправный рядовой, но недалеко от него ушёл, и моё слово против офицерского ничего не стоит.

Бумага терпит всё, и ждать умеет, значит, и я подожду. Никодим, земля ему пухом, прикрывал меня даже с того света, его ладанка хранила секрет лучше любого тайника. Никому и в голову не придёт залезать в солдатскую ладанку.

Армия же стояла неподалёку от Гросс-Егерсдорфа. День, другой, третий. Хоронили мертвецов, свозили раненых, в лазаретах, сказывали, началась ещё одна эпидемия, на этот раз оспа. А у солдатских костров болтали про Кенигсберг. Дорога на столицу Пруссии открыта, Левальд побит, нужно только поднажать, и вся Восточная Пруссия упадёт нам в руки, точно спелое яблоко, но… Армия стояла.

На шестой день тронулись, вперёд, к Велау, в обход, и все повеселели, наконец-то идём добивать, но Левальд боя не принял, снялся и отошёл, а мы ещё день шли по следу тяжёлой неповоротливой колонной.

А потом пришёл приказ.

Армия поворачивала, обратно за Прегель и дальше к Неману, к магазинам. Слово «отступление» в приказе не звучало, но по сути всё это и было отступлением. Орки не отступают, они атакуют в противоположном направлении.

Роты гудели, как разворошённый улей. Побили, мол, пруссака, а теперь драпаем. Генералы опять лево-право перепутали, и всё в таком духе.

— Разговорчики отставить! — рычал Климов, но было видно, что он и сам растерян.

Некоторые даже надеялись, что наверху образумятся, прикажут повернуть на Кенигсберг. Не образумились.

Я в эти разговоры не встревал, но и не пресекал, молча шагал по пыльным прусским дорогам, ощущая на себе, как победа превращается в стратегическое поражение. Я знал, что всё этим кончится, но всё равно мне было не по себе. Это странное отступление, формально обусловленное начинающимся голодом и проблемами с логистикой, на самом деле было результатом дворцовых интриг, и про такое я не желал говорить даже с самыми близкими.

Сказывали, государыня больна, совсем плоха, и вот-вот отойдёт, а значит, престол унаследует Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский, он же — будущий император Пётр III, а если захватим Пруссию сейчас, на которую наследник едва ли не молится, можно серьёзно навредить своему положению. Вот Апраксин и не рисковал, и генеральное сражение, наша виктория при Гросс-Егерсдорфе, у него вышло совершенно случайно.

Мог ли я тут что-нибудь переменить? Очень вряд ли. Ну пойду я к фельдмаршальской ставке, ну доложусь, что из будущего и знаю весь прикуп. Что отступать нельзя. В лучшем случае посмеются, в худшем — дыба, кандалы, монастырское покаяние в одиночной келье. В своём нынешнем положении я всё ещё не мог ничего сделать, я был песчинкой в жерновах истории, значит, надо карабкаться выше, туда, где моё слово уже будет что-то значить.

Не пройдёт и полугода, и Кенигсберг сам, без единого выстрела, присягнёт на верность матушке-императрице. Апраксина арестуют, командовать армией назначат кого-то другого, и новый командир снова поведёт нас в эти места, завоёвывать обратно то, что уже было нашим. Снова платить кровавую цену за каждую пядь земли.

Отход нашей армии быстро перестал притворяться простым манёвром и стал отступлением. Зарядили дожди, дороги раскисли, обозы снова вязли по самую ступицу, и хоть теперь мне не нужно было вытягивать тяжёлые фуры своими руками, легче от этого не становилось. Виктория теперь казалась чем-то нереальным, будто её и не было вовсе.

Ещё и пруссаки висли на хвосте, то и дело накатывая на наши казачьи разъезды. Нагло, как волки, преследующие добычу.

На одном из привалов вдоль колонны проехал премьер-майор Рамзай. Придержал коня возле нашей артели, окинул всех пристальным взглядом.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — гаркнул я, глядя ему в лицо.

Он не ответил, фыркнул и дёрнул повод, поехал дальше, прямой, как палка. Но мы с ним уже понимали друг друга без слов. Перемирие, хрупкое и шаткое, топить меня ему теперь невыгодно, всё же под представлением к чину стоит и его подпись тоже. Да и не дознался он до конца, что именно я успел разглядеть тогда в бумагах Клеркера, а непонятного солдата лучше держать на коротком поводке, поближе. Расчёт, а не эмоции. Неприязнь свою Рамзай упрятал поглубже, хоть она порой прорывалась наружу.

Колонна ползла на восток, оставляя за собой глубокие колеи на дороге и выжженную землю. Впереди лежала Курляндия, зимние квартиры, экзерциции, караулы и мирный солдатский быт, позади оставалась Пруссия и куча незавершённых дел. Поле под Гросс-Егерсдорфом, лес, братские могилы.

Когда мы проходили границу, я обернулся у пограничного столба и посмотрел на горизонт, за которым гремела война и король Фридрих доказывал всему свету свою непобедимость.

— Вернёмся, — сказал я сам себе, зная, что так оно и будет.

Придём и за Кенигсбергом, и за остальным, только к тому времени я постараюсь быть уже не обычной строчкой в ротных списках, не пушечным мясом, а кем-то, кто имеет вес. Капрал — лишь первая ступенька на длинной лестнице. Значит, буду карабкаться так высоко, насколько смогу, туда, где принимаются решения. Чтобы в следующий раз, когда какой-нибудь напомаженный дурак надумает бежать от победы, моё слово что-то значило.