Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 49

А потом я лежал, глядя в ночное августовское небо, по которому чиркали падающие звёзды, и слушал, как в темноте стонут раненые и скрипят колёса телег, на которых их свозят в лазарет. Болтали, что убитых в армии полторы тысячи, больше целого полка, если свести воедино, а раненых четыре тысячи, четыре полка. Пруссаков не считали, но и их явно было не меньше.

И всё это пойдёт псу под хвост из-за дворцовых интриг в Петербурге. Кто-то там шаркнет ножкой по паркету, распушит хвост, и Апраксин отдаст приказ отступать обратно в Курляндию. И всё будет зря. Победившая армия, поджав хвост, повернётся к врагу спиной и начнёт отход, унося с собой вместо трофеев только обозы с ранеными и эпидемию оспы, пока чёрные гусары будут кусать её за пятки. Потому что в столице кому-то так легли карты.

Хотелось встать и завыть, разбить сытую толстую рожу фельдмаршала, орать, хватать за грудки, мол, не сметь отступать, додавите, преследуйте, догоняйте. Но я только лежал и тяжело вздыхал, ворочаясь на жёсткой земле. Знание — сила, конечно. Но в то же время ещё и груз, и этот груз был тяжелее любых оков.

Уснул я только под утро, с трудом, и никакие сны мне не снились, видимо, психика оказалась настолько перегружена, что милосердно решила оставить меня без кошмаров. Пока что, пока всё не уляжется, и мы не вернёмся в пункт постоянной дислокации, где из опасностей нас будет поджидать только унтерская трость.

А утром меня вызвал Далевский.

Прислал денщика, мол, явиться незамедлительно, и я зашёл в капитанскую палатку, лихо и придурковато исполняя воинское приветствие. Владислав Мартынович лежал на охапке соломы, серый, небритый, злой, но живой и в ясном уме. Нога, перевязанная вчера лично Карлом Францевичем, чуть возвышалась на скатанном одеяле.

— Ваше благородие, рядовой Гусев по вашему приказанию прибыл! — отчеканил я.

— Брось придуриваться, — проворчал капитан, приподнимаясь на локте. — Глянь-ка, что там с ногой у меня. Фельдшер забегал, да у него таких, как я, ещё целый полк, а ты вроде как лекарское разумеешь.

— Есть, господин капитан, — ровным тоном ответил я.

Как говорится, назвался груздем — полезай в кузовок.

Я аккуратно размотал повязку, отмачивая присохшие края тёплой водой из котелка. Рана была чистая, края ровные, без черноты, без дурного запаха. Немного припухла, но это нормально на второй день.

— Жар есть, ваше благородие? Знобило? Рану дёргало? — начал я сыпать вопросами.

— Нормально всё, — недовольно ответил Далевский и я понял, что ему некомфортно лежать вот так перед своим же солдатом, практически без штанов.

— Ну, раз нормально, значит, недельки через три уже и на балу выплясывать сможете… — сказал я, накладывая свежую корпию и начиная заматывать рану. — Нога при вас останется, мясо зарастёт, барышням, значится, хвастать будете…

Далевский угрюмо сопел, не желая говорить со мной про барышень. Лишь изредка морщился, когда я случайно задевал края раны.

— Вот и всё, господин капитан. Повязку каждый день менять, — распорядился я. — И пусть тот, кто менять будет, перед тем хорошенько руки с мылом моет. Это важнее всего прочего, не дай Бог инфекцию занести.

— Инфекцию… — повторил за мной Далевский. — Скажи-ка мне, Гусев… Кто ж ты всё-таки такой будешь, а?

Я поморгал. Капитан буравил меня тяжёлым взглядом, ожидая ответа.

— Рядовой Троицкого пехотного полка, третьей ро…

— Отставить! — рыкнул он. — Нормально отвечай, не придуривайся. Я, думаешь, слепой?

— Никак нет, ваше благородие, не слепой, — сказал я.

— Вот и отвечай, — упрямо потребовал капитан.

Я помолчал, раздумывая над ответом. Правду сказать нельзя, лгать в глаза командиру — тоже. Да и я капитана зауважал.

— Книжки читал, вашбродь, — честно признался я. — Там и нахватался всякого знания полезного. Дядька мне всякое подсовывал, и по медицине, и по истории, и по механике.

— Ну, допустим… — прищурился он. — Только на вопрос ты не ответил. Не об этом я спрашивал.

— Гусев, Василий Петрович, из города Шадринска… Оренбургской губернии, — сказал я. — Полных лет… Тридцать семь? Роду простого. Более сказать-то и нечего.

Далевский только махнул рукой, признавая бесполезность своего вопроса. Я даже на исповеди-то всей правды не сказал, а тут — тем более не скажу.

— Нечего так нечего, воля твоя. Рапорт по вчерашним событиям я подал, ночью ещё, с оказией, и о тебе там отдельно сказано, — капитан устроился поудобнее на своём ложе и посмотрел уже иначе, по-деловому. — Что строй ты собрал, что драгунов отразил, что меня выручил. Клеркер от себя тоже там приписал чего-то, по-учёному, я половины не понял, но вроде отзывается лестно. А главное — Румянцев. Сам генерал-майор тобой интересовался, через адъютанта, мол, кто это там у троицких такой богатырь. Так что, братец, готовься, интересуются тобой. А в армии это может как добром обернуться, так и худом. За такое дело, по-хорошему, орден полагается, да рядовых орденами не жалуют. Но что в моей власти, то я отписал, а дальше уже пусть решают.

— Понял, ваше благородие, — кивнул я.

— Понял он… — передразнил Далевский и откинулся назад на солому. — А Никодима жаль. Хороший был парень.

— Так точно, ваше благородие, — сказал я.

— Ступай, — сказал он.

У выхода меня перехватил подпоручик Клеркер, сияющий, как медный котелок. Он долго восторгался моей находчивостью и хладнокровием в бою, упоминал македонскую фалангу, поданный командиру батальона рапорт, в котором подробно описал мой подвиг, и вообще растекался мыслью по древу так, что я половину сказанного пропускал мимо ушей. Меня больше заботил котелок с утренней кашей, артель как раз собиралась завтракать, и я рисковал остаться без своей порции, если задержусь ещё хоть немного.

Я кое-как отделался от говорливого подпоручика, клятвенно пообещав зайти к нему как-нибудь в другой раз, и направился к артельному костру, но не успел сделать и двадцати шагов, как передо мной вырос прапорщик из штабных, чистенький и торопливый.

— Ты Гусев? Третьей роты? — спросил он.

— Так точно… — хмыкнул я.

— К его высокоблагородию господину полковнику. Немедля, — не терпящим возражений тоном произнёс прапорщик, по всей видимости, один из адъютантов.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, в полной уверенности, что я шагаю следом. Я и шагал. Простых смертных обычно к командиру полка не дёргают, и от костра на меня глазела вся артель. Иваныч тревожно, остальные удивлённо. Сенька замер с ложкой в руке, Трифон растерянно хлопал ресницами, Егорка таращил глаза и шмыгал носом. Ну, тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах, третьего не дано.

Полковничий шатёр стоял на пригорке, большой и пышный, как всё, что относилось к Петру Петровичу Бессонову, известному любителю роскоши. У входа стояли двое часовых, из первой роты, обоих я знал. Кивнул в знак приветствия, часовые только моргнули, продолжая смотреть сквозь меня, будто меня и не существовало.

Из-за полога глухо доносились несколько голосов, первый — усталый бас полковника. А другой я узнал бы из тысячи, это был голос моего командира батальона, премьер-майора Рамзая.

Зачем его высокоблагородию вдруг понадобился простой рядовой, я даже и понятия не имел. Но точно знал, что просто так полковники рядовых не вызывают, мы вращаемся в разных космических сферах, в разных кругах. Вызывают либо награждать, либо ломать. А иногда и то, и другое разом.

Перед пологом я задержался на долю секунды, чувствуя, как внутри нарастает тревога, словно я собирался шагнуть в логово тигра. Ладно, отыгрываем дурачка, вид лихой и придурковатый, как положено хорошему солдату. С Далевским не прокатило, а вот с этими господами должно.

Я одёрнул кафтан, поправил шляпу, ремень, стряхнул пыль со штиблет. И шагнул под полог.

Глава 26

В полковничьем шатре сидели четверо. Его высокоблагородие полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и оба майора, Морозкин и Рамзай.